Несмотря на клокотавший в его душе гнев от худшей за все годы семейной жизни ссоры с женой, Джон решил, что проведет ночь не в постели Несты. Впрочем, после пива, еды и утешительных слов он все-таки уединился с любовницей на пару часов в ее спальне; однако внутренний голос подсказал ему, что на ночь разумнее будет вернуться в дом на улице Святого Мартина. Когда коронер прибыл, пес ему обрадовался, а Матильда проигнорировала, демонстративно покинув комнату, как только он переступил порог.
Джон поужинал в одиночестве за длинным столом в мрачной зале; Мэри суетилась вокруг него, потчуя его холодным беконом и горячим, только что из печи, хлебом. Когда он покончил с трапезой, служанка убрала деревянные тарелки, смахнула со стола крошки, поставила перед ним кружку горячего вина со специями и взглядом указала на опочивальню на верхнем этаже.
– В этот раз вы довели ее до умопомрачения, честное слово, – произнесла она тихо, потому что громкие звуки запросто могли достичь ушей тех, кто находился наверху, через высокие узкие окна. – Ваша леди ходит сама не своя, губы поджаты, тонкие, острые, как кромка вашего ножа, – и слова, когда она раскроет рот, можете мне поверить, будут такими же острыми.
Джон, у которого повысилось настроение после нескольких проведенных в «Буше» часов, заговорщицки ей подмигнул:
– Как ни старайся, я ей уже угодить не смогу, так что терять мне нечего. Каждому из нас, мне и Матильде, придется в будущем идти собственной дорогой, Мэри – но я потерплю, и буду терпеть ровно столько, сколько понадобится, если, конечно, ты не перестанешь меня кормить и будешь помогать добрым словом, хотя бы изредка.
Она быстро чмокнула его в затылок и, подхватив со стола пустое деревянное блюдо и оловянную кружку, умчалась на кухню.
Джон задул одинокую свечу, на цыпочках поднялся в опочивальню и провел ночь, примостившись на краешке широкого, набитого сеном матраса; Матильда на другой стороне ложа не обронила ни слова и старательно игнорировала его, хотя и не спала.
На следующее утро Джон поднялся еще до рассвета под звучный храп жены и ушел из дома, основательно подкрепившись обильным завтраком, который приготовила для него Мэри. Забрав из стойла массивного жеребца Брана, вышедшего на покой раньше срока боевого коня, он выехал через западные ворота, как только их открыли, когда рассвело. Протолкавшись через толпу ранних торговцев с тележками и мешками, облепивших вход в город, за городской стеной, неподалеку от брода через реку, Джон встретился с Гвином. Николас Гервез никак не мог завершить строительство нового каменного моста, но выделенные на его завершение деньги снова закончились, а старый и узкий деревянный мост годился разве что для пешеходов да навьюченных пони. Телеги, повозки и крупные животные вынуждены были пересекать реку по каменистому дну, а когда река Эксе во время паводка разливалась, она превращалась в непреодолимую преграду.
Двое всадников стояли бок о бок, рассматривая поток людей, устремившийся в городские ворота.
– Куда же запропастился этот недоумок писарь? – возмущался Гвин.
Погода на время установилась сухая, однако воздух был холодным, предвещая скорое наступление зимы; ноябрь был на исходе. Гвин прятался от холода в огромном затертом коричневом плаще, верой и правдой служившем ему по всему свету. С рыжей гривой непокорных волос, торчащих во все стороны из-под конической кожаной шапки, и пушистыми усами, скрывающими половину лица, он смахивал на сказочное чудовище, изображения которых часто встречаются на потолочных фресках церквей.
На Джоне была обычная форма серого цвета, однако сегодня он щеголял скрывавшим голову светло-серым капюшоном, конец которого был переброшен через плечо. Повернувшись в седле, он бросил взгляд назад, в сторону ворот.
– А вот и он, на своей жалкой кляче. Возможно, часть следующего штрафа, наложенного на какого-нибудь состоятельного преступника, придется потратить, чтобы купить для писаря приличного пони.
Коротышка писарь безуспешно пытался пробиться сквозь толпу крестьян, запрудивших проход через ворота, загромоздивших все пространство корзинами и коробками, волокущих за собой визжащую и мычащую живность. Наконец ему удалось прорваться через людскую стену, и мул рысцой подбежал к двум всадникам.
Троица направилась на запад, вброд переправилась через реку и двинулась мимо зданий, разместившихся за пределами окружающих Эксетер стен. Домики и сараи вытянулись еще на несколько сот ярдов вдоль удаляющейся от города дороги в сторону корнуолльских земель. Грязь после недавних дождей подсохла после того, как задули холодные ветра, а двигались путники с неплохой скоростью. Даже многострадальный мул Томаса, и тот умудрялся не отставать от двух коней, и, в среднем, они преодолевали около пяти миль в час.
