– С тех пор, как прошлым летом его разбил удар, у него парализованы правая рука и нога, он не может говорить и не способен управлять своим организмом. Правда, иногда кажется, что он понимает, о чем мы ему говорим.
– Его состояние сильно меняется день ото дня, – вмешался младший брат. – Оно непредсказуемо, однако иногда он кивает или качает головой.
Джон переводил взгляд с одного брата на другого.
– Мне кажется, я должен сначала хотя бы попытаться поговорить с ним – по крайней мере, в знак уважения к главе семьи.
Гервез де Бонвилль был больше не в состоянии сдерживать тревогу:
– Сэр Джон, умоляю вас, скажите, в чем дело. Мой отец болен, почти при смерти, и я бы предпочел избавить его от лишних волнений, которые вы, возможно, привезли с собой.
Джон почти покровительственным движением положил руку на плечо молодого человека:
– Ваш отец имеет право на то, чтобы я хотя бы попытался сообщить ему о серьезнейшем деле, которое касается его старшего сына.
Братья де Бонвилль обменялись испуганными взглядами, затем оба уставились на коронера.
– Что он натворил в этот раз? Он всегда отличался несдержанностью и горячностью, – воскликнул Мартин.
Джон сделал мысленную пометку, чтобы подумать об услышанном позже, потом взял обоих братьев под локоть и повел к двери во внутренние покои.
– Если он так плох, как вы говорите, я не стану его беспокоить, но прежде я должен взглянуть на него своими глазами, это мой долг, и я его исполню.
Взглядом предупредив Гвина, чтобы тот остался с Болдуином, коронер вошел в спальню, где оказалось намного темнее, чем в холле; свет в комнату проникал из единственного узкого окна во внешней стене. В спальне стоял запах застарелой мочи неспособного справиться со своим мочевым пузырем беспомощного старика, распростертого на постели. В дальнем углу Джон рассмотрел пожилую женщину, держащую в руках миску и охапку тряпок.
– Наша мать умерла пять лет назад, – негромко проговорил Гервез, словно прочитав мысли коронера.
Они приблизились к ложу, которое представляло собой лежавший на полу большой набитый соломой матрас, покрытый тяжелой медвежьей шкурой. По диагонали, скрючившись на шкуре лежал тощий старик с седыми волосами и коротко остриженной бородой; голова его была вывернута к левому плечу. С дряблых губ перекошенного рта тянулась ниточка слюны. Левая рука лежала поверх покрывала, и тонкие пальцы, дергаясь, беспрестанно перебирали шерсть медвежьей шкуры.
Арнульф де Бонвилль, превратившийся в жалкое подобие себя самого, умирал, лежа в собственных экскрементах. Джон подумал, что если кто-либо из домашних прижмет подушку к лицу несчастного и уничтожит остатки теплящейся в тщедушном теле жизни, это будет актом милосердия по отношению к старику.
– Отставим беднягу в покое, – сказал он, и все трое вернулись в холл.
Гервез пригласил его к скамейкам, расположенным у тлеющего в очаге огня, и слуги поспешно принесли им по чашке подогретого вина.
– Священник нашего прихода проводит в доме много времени, надеясь исповедовать его на случай, если отец вдруг испустит дух, – горестно вздохнул Мартин.
Джон отхлебнул вина.
– Мне предстоит выполнить печальный долг. Пока я не увидел вас обоих, мне казалось, что есть еще надежда, однако сходство ваших черт почти наверняка убеждает меня в том, что ваш брат мертв.
Воцарилась потрясенная тишина.
– Значит, вы получили известия о нем из Палестины? – глухим голосом спросил Гервез. – Тогда почему новости сообщили вам, а не семье?
Коронер покачал головой:
– Он умер не в Палестине, а в Девоне, не далее чем в двадцати пяти милях отсюда, близ деревни Вайдкоум.
На юном, открытом лице младшего брата появилось озадаченное выражение, казалось, он не понимал, о чем идет речь.
– Но ведь Хьюберт за границей. Мы получали весточку о нем в прошлую пасхальную неделю, когда в Плимут из Яффы вернулся один солдат, – он заехал к нам и передал известия от брата.
– Да, и брат сообщал, что он жив, и с ним все в порядке, – добавил Гервез. – Он передал еще, что намерен примерно через год вернуться домой.
– И с тех пор вы о нем ничего не слышали?
– Ни единого слова, – мрачно ответил старший брат. – Собственно, мы и не ждали вестей. Ни один из нас не владеет искусством чтения или письма, поэтому из дальних краев весть о себе нам можно передать только через кого-то.
– Но что случилось с ним? – спросил Мартин. – И при чем тут Вайдкоум?
Коронер Джон поведал им историю так, как знал ее сам, под пораженное молчание обоих братьев; Болдуин тем временем приблизился к собеседникам – скорее всего, и для того, чтобы лучше слышать, о чем разговор, и для того, чтобы предложить в случае необходимости помощь хозяину и Мартину.
