– Приведите мне заказчика, а там посмотрим, – сказала Эмилия и отпустила его. Загадала, что, если справится за сутки, останется жив и при должности, если же потратит хоть на час больше – увы.
Заказчика ей доставили тем же вечером. Она изумилась, узнав в трясущемся существе того самого артритного учёного, что пытался выцарапать у неё хопеш. Несколько мгновений брезгливо его разглядывала, а потом обратилась к охранникам:
– Убивать это противно, поэтому просто выкинуть из города, – старикашка заметно приободрился, – а в качестве компенсации я хочу его чашу Исис, буду в ней апельсины держать.
Молчаливые парни уволокли воющую жертву, окончательно потерявшую человеческий облик, а Эмилия в очередной раз удивилась тому, что люди бывают настолько привязаны к вещам. Ну дорогая, ну древняя, но зачем же так орать? Для неё самой существовала лишь одна настоящая ценность – тот кристалл, что она носила на шее с десяти лет. Это была не только память об отце, но и копилка сильных эмоций, и своего рода летопись: всякий раз, когда ей доводилось остро переживать события и чувства, кристалл получал некоторую порцию энергии. Она иногда задумывалась, чем же чаще подкармливает его, любовью или ненавистью? Но главное, накопитель содержал в себе огромную мощь, которую она могла расходовать в случае нужды понемногу или выплеснуть ради одной большой цели. Скорее всего, этот кристалл однажды спасёт ей жизнь, им действительно стоит дорожить.
Город готовился к ночи Сошествия, приходящейся на весеннее полнолуние. Адепты разных религий отмечали этот праздник по-своему, нагружая собственными смыслами и обрядами, но идея была одна: в ночь ночей жизнь побеждала смерть, дух – бренное тело, а воля божья – людской закон. По такому случаю все действовали примерно одинаково, усмиряли плоть и рыдали накануне, потом молились, а затем обменивались подарками, ели и веселились. На улицах в ту ночь и на следующий день гремела музыка, нарядные толпы прогуливались и поздравляли друг друга с Освобождением, Воздаянием или Сошествием. Время от времени велись разговоры, что праздники следует разделить, иначе выходит, что верующие чествуют не только своё божество, но и чужих лжебогов. Но ничего не менялось, во-первых, атмосфера могла стать взрывоопасной, если адепты Безымянного уже радуются, а Колесованного всё ещё оплакивают; а во-вторых, город просто не выдержит трёх праздников подряд, уж лучше совместить. Да и ни одно из религиозных сообществ не желало отказываться от силы полной луны, когда неверный свет ночного светила рассеивает тьму, а соки земли устремляются к небесам. В эти часы из недр изливалась магия, происходили чудеса исцеления и зачинались самые красивые и удачливые дети.
Но пока это время не наступило и весь город плакал, постился и мыл полы, собираясь встретить новую жизнь в чистоте и невинности, насколько это возможно. Закрывались даже бордели и кабаки, с тем чтобы после полуночи распахнуть двери для всех желающих. Хотя, как водится в свободном городе, были и грязные атеисты, готовые продавать скоромное круглый год. Их выручка в эти дни не уменьшалась, но и не слишком росла: с одной стороны, всегда найдутся те, кто плевать хотели на любые традиции; а с другой, как ни странно, жители развратного Мелави с удовольствием играли в аскезу, ненадолго отказываясь от привычных удовольствий, чтобы потом вернуться к ним с новой силой.
Эмилия в общем безумии не участвовала, но наблюдала за ним с некоторой нежностью: легкомысленные горожане внезапно вспоминали о корнях и ритуалах, отдаваясь религиозной лихорадке, и со всей страстью надеялись и мечтали. Предполагалось, что боги в это время спускаются с небес и ходят по земле, исполняя желания. Доселе их никто не встречал, но многие верили. Эмилия даже учредила для граждан Мелави лотерею Сошествия, в которой множество мелких выигрышей и один крупный выпадали не чаще, чем в прочих, но люди считали, что шанс получить по билетику порцию небесной благодати необычайно высок.
