— Ничего подобного я еще не видел, — продолжал Пат, — ни на Сириусе, ни на Земле. Никогда не предполагал, что среди моих студентов кроется такой демон мысли!
Кроме нас двоих, все смотрели на Вана с изумлением, смешанным со страхом.
— Невероятно! — повторял Пат. — Что вы делали до сих пор, молодой человек?!
— Ничего… только получал знания…
— Это правда… И Эйнштейн не блистал в институте… Но такой мыслитель, как вы… Невероятно!
Ван заколебался.
— Простите, профессор, но это было колоссальное умственное напряжение. Я… сдал?
— Конечно. Прекрасно! Почти максимальное количество очков…
— Мне можно уйти? Я хотел бы немного отдохнуть.
— Ну, разумеется, идите. Необходимо беречь такой чудесный инструмент, как ваш мозг.
Я вышел с Ваном. В дверях еще слышал слова профессора:
— Видите! Цереброскоп может служить также для обнаружения гениев…
Я подумал, что произойдет, если на одном экзамене обнаружатся три гения мысли. Но отвечать надо. Выбора у меня не было.
Остальное произошло быстро. Ван надел на меня нег-цереброскоп, и я вернулся в лабораторию. Пожалуй, слишком волновался. Чувствовал, что мои колени словно сделаны из ваты. Мысленно я без конца повторял: «Второе гнездо третий ряд, третье гнездо пятый ряд». Будто сквозь туман слышал, как сдавал Аль, как Пат продолжал восхищаться гениальностью Вана. Наконец пришла моя очередь. Я быстро вскочил в кабину, захлопнул дверь, вынул провода из карманов и вдруг понял: не могу припомнить номеров гнезд. Мне стало жарко. Через минуту раздастся первый вопрос. Нет, не могу вспомнить! Кажется, второе гнездо третий ряд и третье гнездо четвертый ряд. Пожалуй, так. Все равно ничего другого не придумать. Я как можно скорее воткнул штеккеры в гнезда, распрямился в кресле и с облегчением вздохнул. Теперь ответ придет сам, только нельзя ни о чем думать.
Пат монотонно повторял свои формулы. Я даже не слушал. Для меня экзамен был уже позади.
Впереди — отдых. Вода, паруса… Я представил себе ласточек, носящихся над водой, почти касающихся ее поверхности, отражающей цвета заката…
Неожиданно заметил, что уже горит красная лампочка. Пожалуй, все в порядке. Автомат трещал переключателями. Потом все утихло. Сквозь окно я увидел, как мои товарищи захлебываются от смеха, и выскочил из кабины. — То, что ласточки летают и каким-то образом строят гнезда, пожалуй, еще не совсем кибернетика, — рассуждал Макс.
Один Пат не смеялся. Молчал., красный от гнева.
— Может быть, цереброскоп испортился… — неуверенно предположил я.
— Это гений Вана вывел его из строя, — подсказал кто-то сбоку.
— Наверно, перегрузил, — добавил Кор с глубоким убеждением.
— Мы не станем сдавать испорченному автомату!
— И вообще неизвестно, работал ли он правильно с самого начала… Бен прекрасно все знал — и провалился… — поднялась волна голосов.
Теперь Пат стоял бледный. Все взгляды устремились на него. Наконец он сказал:
— Прошу меня извинить. Конечно, все оценки будут аннулированы. Нельзя судить о знаниях студентов на основании показаний так скверно работающего прибора.
От энергии профессора не осталось и следа. Он остановился у стены, пропуская студентов, со смехом покидавших зал..
— Кретинский гений! — приветствовал меня Ван. — Ты знаешь, что сделал? Подключился непосредственно к диспозитору цереброскопа и направлял его собственными мыслями. Он выбирал информацию по вопросам, о которых ты думал. Скажи честно, ты думал о ласточках?
— Да.
— Тогда все ясно. Ну, кажется мне, Пат не возобновит своих опытов после такого провала! — Ван захлебнулся смехом.
— Наверно, нет…
Эта история оставалась нашей тайной. С тех пор прошло два года, и теперь мы кончаем институт. На Вана по-прежнему еще смотрят подозрительно и показывают его первокурсникам:
— Это тот, который думал быстрее, чем цереброскоп…
Натужный сердитый рев моторов, круто взметнувших к небу маленький «Ди-Эйч Дав», прокатился дрожащим эхом и замер вдали. Человек, стоявший на песке, подумал, что, может, вообще в последний раз суждено ему слышать звук моторов. Попасться в такую западню — он здесь словно в треуголке, зажатый между пустынным морем, пустынным небом и такой же пустынной пустыней. Нетрудно догадаться, что будет с ним дальше.
«Ну, уж если и на этот раз выпутаюсь, — сказал он себе с легкостью, которая не убедила и не успокоила его самого, — то летать брошу совсем. На этот раз все, сыт по горло».
Где-то под обломками его самолета была погребена и его единственная надежда выбраться когда-нибудь из этой дикой пустыни. Однако он никак не мог понять, отчего этот странный двухмоторный «Дав» ушел к горизонту, обогнув синий холм, и стал набирать скорость, так и не заметив его, даже не пытаясь заметить или, может, не желая замечать.
— Небось контрабандисты, — сказал он цинично.
Что ж, он мог позволить себе этот цинизм. Он и сам был контрабандист.
