Я увидел, что мужчина немолод. За пятьдесят ему перевалило давно. Глаза из-под лохматых бровей смотрели сурово и подозрительно. Шел он неторопливо, и мы встретились гораздо ближе к его лагерю, чем к моему. «Непрост мужичонко-то», — подумал я.
Сошлись.
Не подавая руки, бородач сел на обломок льда.
Сел и я.
— Пошто идете за нами? — угрюмо спросил он.
— Вы-то как очутились здесь?
— Дорога заказана?
— Нет.
— Вот мы и идем.
— Да идите, пожалуйста. Мы помочь думали.
Я достал кисет, стал набивать трубку.
Старик опустил глаза и старался не смотреть на табак. Я раскурил трубку.
Старик крутнул головой.
— Хорош табак.
— Хорош.
— Духовитый…
— Душистый и крепкий.
Помолчали.
— Одолжите, может…
Я протянул ему кисет.
Бородач достал из-за пазухи трубку величиной с добрый кулак, покосился на меня.
Я махнул рукой.
Он плотно набил трубку, подобрал табачинки, случайно упавшие на снег. Потом достал спички и, прикуривая, второпях сломал две. Крякнул с досадой. Затянулся глубоко, даже глаза закрыл от удовольствия. Выдохнул дым не сразу. Вытер слезы, набежавшие на глаза.
— Дядя Митяй, — послышалось из-за торосов.
— Две недели без табаку, — словно извиняясь за несдержанность своего спутника, сказал бородач.
— Куда идете-то?
— На Диксон.
— До него семьсот километров!
— Дойдем.
— А прошли сколько?
— Верст пятьсот. С гаком.
— Одни?
— Одни. — Крикнул: — Гришка, подь сюда!
Из-за торосов вышел второй бородач, со стороны моего лагеря поднялся приземистый Титлов и направился к нам. Дядя Митяй посмотрел в его сторону, усмехнулся:
— Много вас?
— Пятеро.
— Пусть идут. Не лиходеи мы. Столяры.
Около нас собрались все. Григорий закурил.
— С Таймыра с Гришкой и топаем, — разговорился подобревший от табака дядя Митяй. — Нешто можно так с рабочим человеком обращаться? Столяры мы, столярами и подрядились. А нас, поди ж, плотниками поставили. Плотник — он плотник и есть, а столяр — он столяр. Свое ремесло у каждого. Нешто мы плотниками подряжались?
— Ясно, столярами! — горячо вступился Григорий. — Плотниками мы бы ни в жизнь не пошли.
— Вот то-то и оно-то. Не пошли.
И дядя Митяй долго и старательно объяснял нам, что они с Гришкой столяры, а не плотники и рядились столярами, а их глупый и непонимающий начальник заставлял работать плотниками. Они, конечно, могли и плотничать, но какой уважающий себя столяр согласится быть плотником, ноль и подрядился-то он столяром, а совсем не плотником, хоть и может плотничать.
Мы слушали, не перебивая, и разглядывали путешественников. Одеты они были ладно, добротно, даже, я сказал бы, со щепетильной опрятностью: полушубок с кушаком, за который заткнут топор, треухи, ватные брюки, валенки.
Меня, как навигатора, интересовало многое.
— Как же вы ориентируетесь? — спросил я. — Как правильное направление держите?
— Компас у нас, — и дядя Митяй достал обыкновенный туристский компас, который в этих широтах показывает не то направление, не то цену на дрова в бухте Тикси. — Да вот часы. Проверить бы не мешало.
Сверили часы. Дядя Митяй подвел свои на пять минут.
— Ничего. Дойдем. Почитай, уж половину пути прошли.
— И не страшно? — поинтересовался Патарушин.
— Не… — протянул Григорий.
— А медведь?
— А топоры?
— Почему же вы берегом не пошли? — спросил Титлов.
— Дальше, — ответил дядя Митяй.
— Да ведь пустяк. Всего на триста километров. Так по земле, не по океану.
— По берегу медведей больше.
Мы с восхищением смотрели на двух простых русских людей, решившихся на такое путешествие. По своему маршруту, по элементарности оснащения и по смелости замысла оно, пожалуй, не имело себе равных.
Попытка Нансена и Иогансена пройти от дрейфующего «Фрама» к полюсу и вынужденное отступление к острову Белая Земля считается классическим эталоном пешего полярного путешествия. О том, какие трудности и лишения пережили путешественники, нет смысла пересказывать. Этот поход блестяще описан в книге Фритьофа Нансена «Фрам» в полярном море».
Двое, что сидели перед нами, уже прошли триста километров и были уверены, что пройдут еще семьсот. Триста — это по прямой. А обход разводий? А дрейф льда, постоянно относивший их обратно? А свирепые пурги и лютые морозы?
Но ни у кого из нас не мелькнула мысль назвать их героями. Почему?
Об этом мы подумали после того, как уговорили дядю Митяя и Гришу сесть к нам на самолет, — а уговаривали мы их долго, заверили, что и платить им не придется, и вдобавок пообещали взять на себя хлопоты объяснить начальству их самовольную отлучку.
И всегда, когда мне к слову приходилось рассказывать эту историю, мнения слушателей разделялись: одни утверждали — «Герои!», другие упрямо твердили — «Нет!». Наверное, будут свои мнения и у читателей.
Тогда спор о герое и подвиге стоит продолжить.
БЫЛ поздний полярный вечер.
Солнце уже не показывалось над горизонтом. Только в ясную погоду в полдень на юге, как и полагается в высоких широтах, небо чуть-чуть светлело.
Мы сидели на береговой базе и вели долгие переговоры с Москвой: лететь или не лететь нам на одну из первых станций СП.
