Прежде всего Корнилов не торопясь, дотошно осмотрел костюмы и пальто. Ничего интересного он там не нашел, кроме небольшого блокнота с беглыми зарисовками. Игорь Васильевич перелистал его страница за страницей — никаких записей: головы девушек, ребят, контуры каких-то причудливых пейзажей…
Книги. Теперь следовало внимательно перелистать книги. Художник мог сунуть письмо в книгу. Книг было много, и Игорь Васильевич начал с тех, что лежали на письменном столе. Его поразило обилие богато иллюстрированных книг по истории средневековья. Все они были часто переложены закладками, но писем среди этих закладок не было. Но зато уже в первой из книг, взятых с дивана, Корнилов нашел свернутый вдвое тетрадный листок в косую линейку. Это было письмо.
«Здравствуйте, Тельман Николаевич. Пишет Вам отец Николай Ильич Зотов. Сколькие годы прошли, а мы не свиделись, не судьба. Я уже старик, скоро время мое придет. Хотел бы повидать Вас, просить прощения, коли виновен в чем. Живу я на кордоне Каменка, за деревней Владычкино, от Мшинской двенадцать верст. Лесникую. Хоть и возраст мой вышел, а пенсии нет, не заработал. Но живу исправно. Грибы, ягоды. И места у нас красивше не найти. Хотел бы только повидать тебя, сынок, слов нет как хотел. Может, напишете старику?
…На следующий день утром, не заезжая в управление, Корнилов отправился в Зайцево, к «зайцевской Поле», которая, по рассказам Надежды Григорьевны Кашиной, знала про какую-то давнюю ссору лесника Зотова с сыном. Отыскать эту женщину оказалось совсем нетрудным делом. В Зайцеве жила всего одна Поля — Полина Степановна Аверьянова, и в правлении колхоза Игоря Васильевича отправили в школу — Аверьянова работала там нянечкой. Она оказалась высокой костистой женщиной с крупными чертами лица, с большими руками. В школе была перемена, и Аверьянова расхаживала по коридору, наполненному бегающими, кричащими, дерущимися ребятишками, то и дело кого-то останавливала, заправляя забузившимся мальчишкам рубахи, выехавшие из штанов. Игорь Васильевич подошел к ней.
— Полина Степановна, мне бы надо поговорить с вами… Я из милиции…
В ее глазах мелькнул испуг:
— Аи набедокурил кто?
— Нет-нет, ваши питомцы в порядке, — поспешил успокоить ее Игорь Васильевич. — Я по другому делу. Где бы нам присесть?
— Идемте в учительскую. Там сейчас никого.
Они уселись за маленький письменный столик, на котором лежали груды тетрадок, и Корнилов спросил без всяких предисловий:
— Полина Степановна, что вы можете рассказать о Зотове?
— О Николке Зотове? — В голосе Аверьяновой он уловил заинтересованность.
— О нем, Полина Степановна.
— Аи, бедолага, опять небось что-то приключилось. Вот уж невезучая судьба у мужика.
— Невезучая?
Нянечка скорбно поджала губы:
— А как еще назвать-то? Женка рано умерла. Чахоточная, упокой господи рабу божию. — Она перекрестилась. — Приятели подвернулись пропивущие. А он и так от рождения малохольный какой-то. Убитый горем… Кто громче позовет, к тому и побежит. Покойница-то держала его в порядке, а тут покатился. — Аверьянова тяжело вздохнула. — Признали и у него чахотку. А может, доктор только пристращал. Только перестал пить Николка. Перестал.
— Кем он работал? — спросил Игорь Васильевич.
— В молодости на стекольном заводе. На ванной белого стекла. Стеклодув. У них легкие-то у всех больные. А перед войной счетоводом работал у нас в колхозе.
— А с сыном что у них приключилось? Почему рассорились?
Полина Степановна задумалась. Большая костистая рука ее машинально перебирала кисточки черной косынки, завязанной на груди узлом.
— С сыном-то… — повторила она, собираясь с мыслями. — Что-то такое случилось. Имя у него немцам не понравилось. А уж почему — и не помню. Хотели они мальчонку перекрестить. А ведь он упрямый рос — не приведи господи. Уперся и ни тпру ни ну. Отец его и порол, сказывали… А сын стрекача дал — ужо как Николку фрицы мордовали, как мордовали! Да вы к Тельманову дружку, к Алехе Маричеву, зайдите. На чугунке путевым обходчиком работает. Там и живет. Тоже бузила был, не приведи господи. Его и нынче Алеха — буйная головушка кличут. Они были дружки с Тельманом. А я не по мню, как тогда все повернулось.
— Николай Ильич почему из деревни уехал?
