Поезд пришел в Козлов после полуночи. Разбудил Сибирцева щеголеватый адъютант в черной коже, перетянутый скрипучими желтыми ремнями. У него было пухлое, розовощекое, совсем юношеское лицо с кокетливыми усиками и вид отлично выспавшегося человека. Если бы Сибирцев не знал его, то решил бы, что перед ним самый обыкновенный штабной адъютантишка времен недавней империалистической, никогда не нюхавший пороха, но явно бравирующий своей завидной выправкой. Но в том-то и дело, что Сибирцев хорошо знал Михеева. Даже слишком хорошо. Знал по Харбину, по станции Маньчжурия, где нынче окопался «истинный сын трудового крестьянства» есаул Семенов, возведенный Колчаком в чин генерал-лейтенанта. Сказал тогда Михеев, что вот, мол, спит и видит себя новоиспеченный генерал в Москве белокаменной под перезвон всех сорока сороков. Спит и видит. А они с Сибирцевым именно поэтому и не могут спать, не пришла ещё пора их спокойных ночей. Да, обманчива бывает внешность.
Сибирцев с завистью смотрел в чистые, улыбающиеся глаза и не замечал в них ни капельки сна или усталости. Таков уж он, Михеев.
- Вставай, вставай, - тормошил Михеев, - царствие небесное проспишь, господин прапорщик.
- Сам ты прапорщик, - лениво огрызнулся Сибирцев и сладко, с наслаждением потянулся на свежих жестковатых простынях, радуясь последним остаткам сна и словно догадываясь, что подобное счастье может не повториться. Не будет больше ни литерного вагона, ни свежих простыней, ни упоительного наслаждения быть самим собой.
- А что в этом позорного? - широко улыбнулся Михеев. - Я, ваше благородие, горжусь тем, что в рядах доблестных российских войск имел чин прапора. Уж чего-чего, а первая-то пуля всегда твоя. Разве не так?
- Да, храбрости вам не занимать. Умишка бы… - Сибирцев рывком поднялся, едва не стукнувшись теменем в верхнюю полку.
- Ну, насчет умишка, товарищ бывший эсер, - капризно надул губы Михеев, - тут вы, конечно, правы. Уж вы-то во-время оценили ситуацию. Хотя, кто знает, были бы у верховного наверняка в чине полковника. Генерала - нет, не потянете. Там, знаете ли, порода нужна. Или уж как наш с вами есаул: «Без доклада не входить, а то выпорю». Во! А у вас какая порода? Лапоть вы сибирский.
- Ладно, лапоть так лапоть, - усмехнулся Сибирцев. - Где мы, в Козлове?
- Да, - сразу становясь серьезным, сказал Михеев. - Давай-ка, Мишель, одевайся побыстрей, Мартин Янович ждет.
Он присел на соседнюю полку и, вынув из внутреннего кармана кожанки металлическую пилку, стал тщательно подтачивать ногти.
- Значит, расстаемся, ваше благородие, - задумчиво сказал он. - Хоть вспоминать-то будете?… Хотя зачем? Воспоминания только отягощают нашу и без того суматошную жизнь. Думать мешают. А мы с вами старые боевые кони. И скакать еще, и скакать…
«Почему расстаемся? - вдруг дошло до сознания Сибирцева. - Видно, Михеев что-то знает. Но не говорит. Значит, не может…»
- Что это тебя на сантименты потянуло? - чуть дрогнувшим голосом спросил Сибирцев, обеспокоенно думая, какие новые загадки подкинула ему нынче судьба.
- Так ведь… вот живешь, живешь и… расстаешься. И будет ли новая встреча, кто знает… А хорошо мы поработали. Без похвальбы, хорошо…
Он замолчал, исподлобья поглядывая, как Сибирцев одевается, закручивает портянки.
- Сапоги-то худые… - вдруг пробормотал Михеев. - А еще топать и топать… Знаешь что, Мишель, - решительно сказал он, - возьми-ка мои. Размер у нас, помнится, одинаковый. - И он тут же стал стягивать свой надраенный до блеска сапог.
- Ты что, спятил? - Сибирцев недоуменно поглядел на Михеева. - Не валяй дурака.
- Делай что говорю, - словно обозлился Михеев. - Я ему, может, жизнью обязан, а он про какие-то вшивые сапоги. Надевай! Давай сюда свои, до Москвы не развалятся, а там уж как-нибудь обойдусь. У контры реквизирую. Это ты у нас человек высоких принципов, а мне что? Или, на худой конец, жена какого-нибудь богатого контрика подарит. За ласку. Они за ласку что хочешь… А ты - сапоги. Да шучу, - так же серьезно, без улыбки добавил он. - Не делай страшные глаза.
Это ты для своих бандитов прибереги. Неужели ты полагаешь, что в Москве для меня пары сапог не найдется? На той же Сухаревке. Или Хитровке.
Сапоги Михеева удобно и плотно сидели на ноге. Сибирцев встал, с удовольствием притопнул каблуками по полу, затянул на поясе ремень и с неловкой признательностью взглянул на Михеева, на свои старые, разбитые сапоги, так не вязавшиеся с лощеной внешностью друга.
- Вот, значит, как, - смущенно сказал он. - За сапоги, брат, спасибо. В самый, что называется, раз сапоги.
- Ладно, - отмахнулся Михеев, - Ступай давай. Я тебя потом провожу.
