— Спектакль, — сказал Мортон. — И мы в качестве актеров. Всего лишь невинное рекламное представление.
— Невинное, если не считать пули в кишках у Фо.
— Несчастный случай по вине балбесов полицейских, не сумевших отличить подлинных вещей от их изображений. Так утром напишут газеты.
— Но зачем это, зачем?! — вскричал Роланд, заставив оглянуться репортеров, ходивших за экскурсоводом от ниши к нише, в которых то появлялись, то исчезали скульптуры.
— Ясно зачем, — угрюмо сказал Мортон. — Весь этот бум с выставкой мировых шедевров вот-вот должен был лопнуть. Уже поговаривали, что тут нечисто. Оставалось или признаться в мошенничестве и потерять посетителей, или сделать «финт ушами», удивить всех неожиданным поворотом дела. Теперь люди полезут в музей, чтобы посмотреть, чем это так ловко облапошили полицию Пуля в животе у Фо — лучшая реклама, и ты главный герой этого спектакля.
Роланд вынул пистолет, передернул затвор.
— Ты куда? — Мортон положил руку на пистолет, удержал.
— Пойду объясню этому лысому: есть на свете еще кое- что, кроме его вшивых доходов.
— Нет, — жестко сказал Мортон. — Это не твое дело. Это дело Форреста.
— Деньги! — напустилась на него жена. — Ты доконаешь себя, Уилл. Брось ты свою биржу, и давай уедем куда-нибудь, где мы сможем жить по-человечески. Он сбежал от ее упреков, хлопнув дверью, и скорчился на лестничной площадке в резком приступе язвы. Дверь лифта распахнулась, и лифтер, сияя улыбкой, произнес:
— Доброе утро, мистер Борн. Как дела на бирже? Один мой родственник советует мне избавиться от лунных акций, но «Бюллетень» их превозносит.
— Знай я это, я бы вам не сказал. Нечего вам соваться на биржу. Это не в игрушки играть, — проворчал Борн.
Он и в такси не мог успокоиться. Сэму, миллиону таких Сэмов нечего соваться на биржу. Но они суются, и именно они являются виновниками грандиозного бума, к которому объединение У. Дж. Борна пока приспосабливается. Надолго ли? При этой мысли он снова скривился от боли в животе.
В 9.15 он был на месте Дела шли уже полным ходом. Стрекотали телеграфные аппараты, мерцали световые табло, носились курьеры, доставляя свежие вести с бирж Лондона, Парижа, Милана, Вены. Скоро вступит Нью-Йорк, затем Чикаго, Сан-Франциско.
Может быть, это случится сегодня? Может быть, Нью-Йорк сообщит о значительном понижении акций общества по добыче и обработке руды на Луне. Может быть, Чикаго, нервничая, откликнется спадом на рынке, а Сан-Франциско соответственно понизит спрос на урановые акции. Может быть, тревожные вести из Штатов вызовут панику в Токио, и эта паника, прокатившись по всей Азии, перекинется с новым восходом солнца в Вену, Милан, Париж, Лондон, а завтра опять взрывной волной ударит по Нью-Йорку.
«Домино, — подумал Борн — Сооружение из костяшек. Щелкни по одной — полетят все».
Секретарша Борна мисс Иллиг ответила уже на дюжину звонков от его основных партнеров по будущему банкротству, о чем были сделаны соответствующие пометки в блокноте на письменном столе. Проигнорировав их, он бросил коротко:
— Соедините меня с мистером Лорингом.
Все сильнее накаляясь, Борн ждал, когда же наконец Лоринг поднимет трубку. Но когда тот работал в своей лаборатории — сарай, а не лаборатория! — он был слеп и глух для всего мира. Приходилось с этим мириться. Лоринг был подозрителен, он был дерзок, от него за версту разило комплексом неполноценности, но работать он умел по-настоящему.
Наконец в трубке раздался дерзкий голос Лоринга:
— Кто это?
— Я, — рявкнул Борн. — Как дела?
Наступила долгая пауза, затем Лоринг небрежно бросил:
— Я работал всю ночь. Мне думается, получилось.
— Что вы имеете в виду?
— Я сказал: мне думается, что получилось, — с раздражением ответил Лоринг — Я отправил будильник, кошку и клетку С белыми мышами на два часа. Они вернулись целыми.
— Вы подразумеваете… — хрипло начал Борн и, облизав пересохшие губы, спросил о главном: — На сколько лет?
— Мыши не сообщили, но я думаю, они провели два часа в 1987 году.
— Я еду к вам, — прорычал Борн, бросил трубку и пулей выскочил из конторы.
Если этот тип лжет!.. Нет, он не обманщик. Все шесть месяцев, с тех пор как он вломился в его контору со своим проектом машины времени, он тянул из Борна деньги, но при этом ни разу не солгал. С грубой откровенностью он признавался в своих промахах и выражал сомнения в успехе всего предприятия. Но сейчас Борн торжествовал: эта затея обернулась самой выгодной из всех, какие он провернул в своей жизни. Шесть месяцев — и четверть миллиона долларов, а сведения о биржевом курсе на два года вперед стоят миллиарда! Четыре тысячи за один доллар, ликовал он; четыре тысячи за один доллар! Два часа, чтобы узнать, когда этот страшный бум потерпит крах, а затем вернуться в свою контору во всеоружии, быть готовым покупать до последней минуты, пока бум не достигнет вершины, а потом сразу выбросить акции на рынок и одним взмахом нажиться, сказочно разбогатеть и никогда больше не зависеть от фортуны!
