Она послушно прикрывала глаза ладонями и прижимала мою шею к себе.
— Теперь отпусти, — сказал я, — уж очень стало тепло!
И так же послушно она выпустила меня, я повернулся и увидел ее серые глаза и светлые волосы — они были немного растрепаны. Я никак не мог понять выражение ее лица. Не отрываясь я смотрел на нее. Мои плечи грело солнце. И я пытался, насколько это возможно, растянуть время. Хорошо. 1Но вот я увидел: зрачки Валентины стали сужаться. Наверное, от света. Вместо глаз —• два странных серых цветка.
Я находил в ее лице перемены. Но мне трудно было пока подыскать слова, чтобы рассказать ей об этом.
— У меня глаза устали, — сказала Валентина. — Солнце как в июле.
Я вспомнил о Янкове.
б&
Уехал, — сообщила она спокойно, — собрался и уехал.
Рано утром. Я уже не спала.
Как?
Что ж тут удивительного? Ему пора. Он тебе, кажется,
записку оставил. А я у тебя могу немного задержаться.
Ты что, тоже уезжаешь?
Завтра «Гондвана» уходит. Я жила у тебя три дня, а ты
все не приходил и не приходил. Где вы бродили?
Да уж бродили... всю тайгу облазили. Потом расскажу.
Когда это — потом? Рассказывай уж, будь добр. А то
мне в редакции ответили кратко: в экспедиции.
Сказали, когда я буду?
Сказали. Только немного ошиблись. И я тебя все ждала...
Да, я несколько дней от отпуска прихватил... Собственно,
самое время угостить тебя завтраком. С твоей стороны невеж
ливо не напомнить мне об этом.
Прошу тебя, сядь. И рассказывай. Можешь " транслятор
включить. Вот так. Я пойду на кухню.
Через минуту она вернулась с подносом. За время моего отсутствия она, вероятно, привыкла к кухонному автомату. А у меня, честно говоря, чаще всего не ладилось это нехитрое дело, хотя станция уверяла, что автомат исправен. На подносе были два блюдца с пирожными й две чашечки кофе. Я потребовал себе двойную порцию, и она опять вышла. Потом вернулась и сказала, что автомат перестал работать и не дает пирожных.
— Пустяки, — сказал я, — их несложно испечь обычным
способом. Она смутилась.
— Неужели Энно до сих пор не научил тебя? — спросил я.
Она покраснела. Мне стало неловко.
И.вдруг вспомнил: ведь ей только двадцать два!
— А мне сорок три, — сказал я вслух. — Исполнилось.
— Я знаю, — сказала она, — хороший возраст. Для мужчины.
Лет сто назад тактичные мужчины благодарили женщин за
комплименты. Теперь наш брат стал не таким отзывчивым.
Я пойду.
Куда?
Достану еще кофе.
Нет уж. Я сам это сделаю, если будет нужно. Послушай
лучше, что происходит в тайге...
Я почему-то запомнил больше всего именно это солнечное утро. А день пробежал так быстро, что сумерки вызвали у меня самое настоящее чувство страха: где там рыжее солнце за окном? Почему Валентине пора уходить? Что за нелепость, разве нельзя отложить на завтра? Я обещал догнать «Гондвану» на эле, но она только упрямо качала головой:
Сегодня. Сегодня вечером!
Нет. Я уговорю Ольховского.
Не надо. Ты совсем одичал в тайге.
Мне стало не по себе, как будто меня уличили в мальчишестве. Я замолчал, собираясь с мыслями. Боже мой, куда мы спешим, подумал я, просто несемся, да еще с возрастающей скоростью, а планета по-прежнему неторопливо и размеренно подставляет светилу свои крутые бока, и все часы в мире под-
56
чиняются этому неотвратимо неизменному ритму. Я пробурчал это вслух. Валентина живо возразила:
В твоих рассуждениях нет логики.
Да уж куда там, — устало отозвался я, и в этот момент
меня осенила мысль: нужно ответить Аире. Через журнал. Та
кое письмо до нее дойдет.
Хорошо помню, как обрадовало меня это необыкновенно простое решение. Разумеется, по форме это будет не ответ, а статья, но она будет адресована и читателям и Аире. Она поймет!
Я видел, как Валентина застегивает пуговицы на платье, надевает туфли.
— Подожди, я помогу, — сказал я, подошел и поднял ее на
руки.
Она молчала, и я заметил легкий испуг в ее глазах. Тень испуга. У нее сейчас были серые большие усталые губы. Как тогда, на острове... Вот сейчас, только сейчас я узнал ее — и нэ смог отпустить сразу.
* * *
Мы вышли на вечернюю улицу. Меня не покидало чувство новизны, столь обычное после месячного отсутствия. Куда-то спешили бесконечные эли, под их прозрачными куполами я видел и угадывал улыбки, смех, грусть, волнение, тревогу. Перед нами открылся многоликий мир, заполненный сияющими огнями, движением, шумом и электрическими шорохами, серебристыми лентами движущихся во все стороны тротуаров. Стояла дивная погода, несколько жарких солнечных дней заставили забыть всех об осени: женщины были в легких платьях.
Не помню такой теплой осени, — сказал я, — в тайге не
много прохладней. За Амуром скоро выпадет снег, а здесь!..
Праздник цветов. Как будто решением Совета отменили зиму!
Жаль было бы. Я люблю снег и легкий мороз. И лыжи.
И зимние костры.
