зации. — И я рассказал -Валентине об «эффекте необитаемости».
(Чем в самом деле не равновесие между субъектом и средой?)
Она не уловила легкой иронии и восприняла параллель вполне серьезно. Оказывается, она тоже думала о чем-то таком... Только в ее представлении все- складывалось иначе, и ее мысленный эксперимент осуществить было не так уж трудно.
Деревянная изба. Четыре окна. Двускатная крыша. Перёд
окнами — одуванчики, маргаритки, пусть даже бурьян, — пере
числила она неторопливо все, что сейчас хотелось бы ей уви
деть, — Лесная дорога без асфальта. И по ней нужно долго
идти — к другому жилью, на работу. Хорошо, если солнце. Хоро
шо и зимой, в снег, в буран. Пусть даже дождь, серый, долгий.
Видела на картине такую избу.
Мечта, — сказал я, — говорят кое-где на севере рыбаки до
сих пор живут в таких домах. Но мне бывать в таких местах не
доводилось,
Скучаю иногда — сказала Валентина, — кораллы, омары,
осьминоги, водяные лилии, пальмы, а настоящей земли нет!
Расставаться. Скучать. Возвращаться. Радоваться возвраще
нию. Так?
Да, так.
Сквозь прозрачный корпус мы видели светло-зеленые волны, пробегавшие по лентам водорослей. Они вздрагивали от пузырьков, устремлявшихся вверх, от суеты пестрых, золотых и серебряных рыб.
Вдруг появился Ольховский. Неожиданно встал перед нами. Лицо его было серьезно, как никогда. Я вздрогнул, потом понял: здесь полная связь с «Гондваной», настоящий эффект присутствия. Ольховский сказал:
— Возвращайтесь. Быстрее. Курс — прямо на «Гондвану». Через минуту возможно землетрясение.
Прошло полминуты. Мы удалялись от подводных скал. Нас догнали волны. «Дельфин» качнулся, выпрямился. Упругие удары, толчки. Сработала аварийная сигнализация. Я слышал какой-то тонкий комариный писк. Низко гудела сирена. Глухой шум и снова толчки и удары. И вдруг — тишина. И нить жемчужных пузырей, пересекшая иллюминатор.
Землетрясение прекратилось, и море утихло. «Дельфин» держал курс на корабль. Нас отделяли от него тридцать минут хорошего хода.
* * *
Меня удивляет не планета, не звезды-близнецы, — вслух
размышляла Валентина. — И даже не то, что там нашли жизнь.
Непонятно другое: как могло получиться, что зонд принес оттуда
один вид. растений. И ничего больше.
Что ж тут такого? Случайная проба грунта. Что поймал,
то и осталось. Вряд ли автомат выудил бы инопланетную рыбину.
Придется вам открыть истину. В литре обыкновенной океан
ской воды десятки тысяч мельчайших организмов. Бактерии, во
доросли, какие-нибудь личинки. Зачерпните стакан воды в любом
16
17
месте нашего маршрута — и вы невольно отнимете у океана тысячи коренных его обитателей. Погрузите пробник в ил — он принесет столько живой пыли, что и компьютер не сосчитает.
Она отошла к пластиковой стене, надавила пальцем невидимую кнопку. Стена раздвинулась. Там были... книги. Она быстро выбрала том в старинном переплете. Потом стала листать его в поисках нужной страницы.
Вот, — сказала она, — послушайте: «На темном плотном
иле лежала яркая красная креветка. Она казалась выточенной из
драгоценного камня. Рядом с ней они увидели большую плоскую
рыбу, которая смотрела на металлический шар огромными глаза
ми. И никто из них не смог понять, зачем рыбе глаза, если она
живет на такой глубине».
Откуда это?
Описание первого погружения на дно Марианской впадины...
Батискаф «Триест» с Пикаром и Уолшем на борту. Классика.
Седая древность.
Ну что ж, — заметил я, не вполне понимая, куда она кло
нит, — опустись в этом месте какой-нибудь космический зонд с
дальней планеты, он бы поймал эту креветку. Возможно, и рыбу
тоже.
И все же микроскопические организмы, которые оказались
бы их спутниками, рассказали бы о жизни на нашей планете
больше. За ними прежде всего и охотился бы посланец из кос
моса.
Придется поверить.
Это просто. Одноклеточные — основание, фундамент «пище
вой пирамиды». Без них жизнь немыслима. Даже кислорода нам
не хватило бы без крохотных водорослей. Вовсе не леса — легкие
нашей планеты, а океан. Потому что зеленые клетки, живущие
в его водах, поглощают три четверти углекислоты. Гораздо боль
ше, чем джунгли, тайга, рощи всей Земли.
Это я знаю, но меня не устраивает такой энергетический под
ход. Будь я конструктором, то не стал бы строить аппарат для
доставки микробов, фагов, амеб. Просто неинтересно. Это почти
не жизнь.
Она звонко рассмеялась, но спохватилась, и глаза ее стали серьезными.
В вас говорит инстинкт охотника, но не исследователя!
Разве биолог откажется от крупной дичи? Из созвездия
Кита, например?
Мы говорим о разном. Совсем недавно возникло новое на
правление в биологии. У него сложное название. Даже биологи
именуют эту науку сокращенно: нанология—наука об общих свой
ствах и системах микроорганизмов и простейших. Кое-кто, напри
мер, изучает только способы передвижения. Двигатели коловраток
напоминают сказочные цветы, колесики часов, фантастические тур
бины или пропеллеры. У инфузорий есть множество ресничек-
весел, но действуют они по программе: вдоль тельца пробегают
«волны сжатия». Сразу и волновой и весельный механизмы. Спе
циалисту достаточно ознакомиться только с этими маленькими со
