копье сотник давно оставил в чьей-то груди. Шлем с его голо
вы был сбит, на левом плече растекалось кровяное пятно, но
Григорий ничего этого не замечал. Перед его глазами был
только князь Данило и единственный уцелевший возле него дру
жинник, которые с трудом отбивались от десятка нукеров.
Рубай их, хлопче, рубай! — ревел атаман Дорош, защищая
сотника от ударов сзади. За ним теснились такие же отчаян
ные и бесстрашные рубаки, _как он сам.
Они были уже в нескольких шагах от князя Данилы, когда упал с коня последний его дружинник. И тотчас на плечо князя обрушился удар кривой татарской сабли, и рука его, сжимавшая меч, бессильно повисла. Отбросив в сторону щит, князь перехватил оружие в левую руку, и ближайший к нему ордынец, не успевший увернуться, рухнул с коня. Но тут же над головой князя сверкнуло сразу несколько сабель. Выронив меч, он склонился к конской гриве, а затем стал быстро заваливаться навзничь. Но прежде чем князь упал на землю, подскакавший вплотную ордынец проткнул его насквозь страшным ударом своего короткого хвостатого копья.
— Эх, князь, что же ты! — простонал сотник, поднимая сво
его коня на дыбы и швыряя его вперед.
Он успел достать мечом и развалить чуть ли не до пояса ударившего копьем ордынца. Но сверкнула и перед его глаза-
49
ми сабля, и Григорий с залитым кровью лицом тоже повалился с седла. Один из татар прыгнул на грудь упавшего на землю сотника, занес широкий нож над его горлом. Дорош смял татарина конем, соскочил с седла, склонился над князем Данилой. Битва уходила, откатывалась по дороге.
— Что, атаман? — тревожно спросил подъехавший к Доро-
шу боярин Боброк. Он только что зарубил Тимур-мурзу, и
в его руке была ханская грамота.
Дорош поднялся с колен, повернулся к Боброку, швырнул в ножны свою саблю.
— Сотник только ранен, а князь...
Он отвел глаза, снял шлем, склонил голову. И боярин тоже снял шлем.
— Он честно жил и честно умер, как и подобает настояще
му русичу и воину, — тихо сказал боярин, глядя на неподвиж
ное тело князя. — Не нам, смертным, знать свою судьбу, но
я хотел бы умереть как он: в бою и с победой, сделав для
Руси все, что только можно.
Боброк выпрямился, надел шлем, глянул на Дороша.
— Труби, атаман, сбор. Надо поскорее собрать раненых и предать земле мертвых. Литовцы рядом.
Из болотистых лесов они выбрались только ночью. На широкой, залитой лунным светом поляне Дорош, ехавший рядом с Боброком, воеводой и сотником Кириллом впереди отряда, придержал коня, повернулся к боярину.
Все трясины и топи позади, боярин. Теперь до русского
порубежья путь свободен. Пора нам прощаться с ранеными.
Добро, атаман.
Они остановили коней и стали пропускать мимо себя вереницу своих дружинников и ватажников, пока не дождались раненых. Первым был сотник Григорий, он лежал на самодельной кечалке, сплетенной из гибкой лозы и закрепленной между двумя лошадьми. Следом, с трудом держась в седле, ехал сотник Ярема из ватаги Дороша. Его левая рука, пробитая в предплечье стрелой, висела вдоль туловища, голова, задетая саблей, была обмотана куском холстины. И хотя лицо Яремы было перекошено от боли, глаза его, как всегда, смотрели весело.
— Все, сотник, приехали, -— сказал Дорош, обращаясь к Яре
ме. — Попрощаемся и отправимся каждый своей дорогой. Коли
что было между нами не так, прости и не поминай лихом. Здо
ровья и счастья тебе, друже.
Он нагнулся к сотнику, слегка тряхнул его за плечи.
— Прощай и ты, — как можно веселей сказал Ярема, ста
раясь не морщиться от боли. — И коли даст бог, погуляем мы
еще с тобой по этой земле на лихих конях и с острой саблей.
Удачи и счастья тебе, атаман.
Дорош и Боброк соскочили с коней, подошли к качалке. Сотник Григорий открыл глаза, попытался поднять голову, но тотчас снова ее уронил.
— Лежи, сотник, лежи, — ласково сказал Боброк, — береги силы.
Где я, боярин? — слабым голосом спросил Григорий. -«
Что со мной и почему меня качает?
Ранен ты, сотник, крепко ранен. Врачевать тебя надобно
50
и ставить на ноги. Оставляем мы тебя здесь вместе с другими ранеными.
Оставляешь, боярин? — встрепенулся Григорий-. — Ведь
я должен... — Он зашелся в кашле, замолчал.
Ничего ты не должен, друже, — сказал Дорош, накло
няясь над ним. — Все, что мог, ты уже сделал, дай теперь и
другим исполнить свой долг перед Русью. Сегодня ты пролил
кровь на моей земле, а я завтра займу место в бою на твоей
земле, и не посрамлю ни твоего, ни своего имени. Это же сде
лают и три сотни моих верных и храбрых казаков, что идут
вместе со мной под московское знамя.
Простившись с остальными ранеными, Боброк и Дорош снова двинулись в голову колонны. Проехав поляну, они остановились, потому что в лес дальше уходили уже две дороги.
Твое слово, атаман, — обратился Боброк к Дорошу,
Обе дороги ведут на Русь, к Оке, — сказал Дорош, — Но
вот эта короче, и потому она наша.
Он тронул коня, но сотник Кирилл встал на пути.
Ты прав, атаман, эта дорога короче. Но только ехать нам
надо по другой.
Это почему же? — удивился Дорош.
На другой дороге нас ждут люди. И я обещал, что мы
встретимся с ними.
Кто эти люди? — настороженно спросил Боброк.
Боярин, поверь мне, это свои люди.
