Эти мечты вихрем пронеслись в его голове, искушение железной хваткой стиснуло душу. Но тут же перед ним возник вопрос: а что он будет делать в мирные времена? Ведь он не привык жить во дворцах, а рожден для армейского быта. Ему ли менять свежесть утренней росы на траве на спертый воздух герцогских покоев? Что должен он отдать в обмен на власть? Свою драгоценную свободу. Став господином, он. превратится г раба. Да, он будет считаться правителем, но в действительности им будут понукать, а ежели он подведет своих хозяев, то в одну темную ночь они вновь соберутся в такой же вот хижине и найдут ему замену. Точно так же, как ему сейчас предлагают сменить Джана Марию. Наконец-то он вспомнил, на чей трон его просят взойти. Джан Мария, его кузен, сын сестры отца, в венах которого течет та же кровь, что и у него.
Франческо поднял глаза и встретился с озабоченными взглядами. Его губы скривила легкая усмешка.
— Я благодарю вас, господа. Вы оказали мне великую честь, но, к сожалению, я ее недостоин.
И добавил, отвечая на хор возражений:
— Во всяком случае, я не могу ее принять.
— Но почему, мой господин? — в наступившей тишине возвысил голос Фабрицио и простер к графу руки. — Santissima Vergina![2] Почему?
— Потому что среди многих причин человек, которого я по вашей просьбе должен свергнуть с престола, одной со мной крови.
— А я-то думал, что в таком человеке, как вы, ваша светлость, патриотизм и любовь к Баббьяно должны быть сильнее кровных уз, — серьезным тоном заметил весельчак Фанфулла.
— Вы не ошиблись, Фанфулла. Разве я не сказал, что эта причина — одна из многих? Ответьте мне, господа, с чего вы решили, что из меня выйдет мудрый правитель? Да, в нынешние суровые времена Баббьяно нужен полководец. Но кризис не может длиться вечно. Ситуация изменится, наше государство войдет в удачную полосу, и тогда воин в роли правителя окажется столь же смешон, как сейчас Джан Мария. Солдат — никудышный придворный и бездарный политик. И последнее, друзья мои, раз уж разговор у нас пошел начистоту. Как бы там ни было, а я люблю себя, ценю свою свободу и не променяю ее на дворцовые покои. Призвание мое — скитаться по миру, полной грудью вдыхать ветер свободы. Пусть герцогская корона и пурпурный плащ остаются… — Франческо смолк на полуслове, рассмеялся. — Наверное, я привел достаточно доводов. Еще раз благодарю вас, друзья, и прошу принимать меня таким, какой я есть. Ибо не стать мне таким, каким вы хотите меня видеть.
Граф откинулся на спинку стула. Да Лоди принялся было вновь убеждать его одуматься, приводя все новые доводы. Но Франческо его остановил:
— Решение принято, мессер Фабрицио, и оно неизменно. Вам, господа, я готов пообещать следующее: я поеду с вами в Баббьяно и попытаюсь убедить кузена внять голосу рассудка. Более того, я попрошу его назначить меня главнокомандующим армией Баббьяно и, если он согласится, реорганизую наши войска и заключу союз с соседями, и это хоть в какой-то степени будет гарантировать безопасность герцогства.
Собравшиеся в наступившей тишине, однако, не оставили попыток переубедить графа, но Франческо твердо стоял на своем. Смирившись в конце концов с отказом графа стать герцогом Баббьяно, да Лоди поблагодарил его за обещание употребить свое влияние на Джана Марию.
— Мы рады, что наша встреча хоть что-то нам дала, и со своей стороны сделаем все возможное — а к нашему слову в Баббьяно все еще прислушиваются, — чтобы вы стали нашим главнокомандующим. Конечно, мы предпочли бы видеть вас на троне герцога, и если в дальнейшем вы передумаете…
— Оставьте эти мысли, — отрезал граф.
Не успел он произнести эту фразу, как юный Фанфулла дельи Арчипретти вскочил на ноги, его красивое лицо было встревожено: прислушался, потом крадущимся шагом направился к двери и распахнул ее настежь. Оставшиеся в хижине мужчины не спускали с него изумленных взглядов. Однако ему не пришлось объяснять своего, казалось бы, столь странного поведения, ибо в сгустившейся тишине все отчетливо услышали далекий топот приближающихся к хижине людей.
— Солдаты! — крикнул Фанфулла. — Нас предали! Мужчины переглянулись. На их лицах была решимость оказать достойное сопротивление противнику. Граф Аквильский поднялся, остальные последовали его примеру.
— Мазаччо Торре, — произнес граф.
— Он самый, — отозвался да Лоди. — Нам следовало внять вашему предупреждению! А с ним дюжины четыре наемников.
— Судя по топоту, никак не меньше, клянусь дьяволом, — согласился Феррабраччио. — А нас всего шестеро, и мы без брони.
— Семеро, — лаконично поправил его граф, надевая шляпу.
