— Что ж, в этом фильме вы замечательны, а в том — просто восхитительны! И вы так прекрасно выглядите в жизни!
Она снова замерла. Ее близость пробуждала во мне необычные чувства. Я подумал о миллионах мужчин, рассеянных по всему миру, которые, глядя на нее в кино, умирали от желания и мысленно раздевали ее, покрывая страстными поцелуями и поглаживая ее шелковистые бедра. Интересно, сколько же оргазмов было пережито в тайных мечтах о ней? Масштабы и сила столь массового и безымянного вожделения оказывали на нее любопытное физическое воздействие. Ведь, по правде говоря, в течение многих лет она вынуждена сидеть на диете, ее мнут, гнут, натирают до блеска, напомаживают и вышколивают, заставляя находиться в наилучшей форме. И если бы не присущие ей железная воля и бьющая через край энергия, долго она бы так не выдержала. Глядя на нее, вполне можно поддаться обманчивому впечатлению и поверить, что, будучи неким секс-символом, она вознесла секс к невообразимым высотам, вызывая непередаваемый, исступленный экстаз, более сильные и глубокие страсти, длительные страдания — не то что простая смертная женщина. Хотя… именно здесь мужчинам и следовало бы поостеречься и не совершать сумасбродных поступков, ведь ее самоуверенная манера держаться, ее надменность заставят неосторожного человека погнаться за миражом.
— Извините, пожалуйста, я на минуту, — вежливо проговорила она и метнулась в гардеробную. Изящная, по-девичьи порывистая. Вернулась она с большим коричневым конвертом в руках и положила его на стол рядом с коробкой сигарет.
— Вон тот большой сундук внизу — это бар. Если захотите смешать себе что-нибудь, то и мне налейте шерри. Только полбокала, пожалуйста.
Когда я направился к бару, она произнесла, чуть повысив голос:
— Знаете, это так ужасно трудно — решить, с чего начать. И не похоже, что вы собираетесь облегчить мне эту задачу.
— Просто расскажите мне, в чем проблема. Вы же Уолту рассказывали, ведь так?
— Кое-что. Но вы, как мне кажется, пожелаете… узнать все.
— Если вы хотите, чтобы я вам помог.
Пока я нес напитки, она воскликнула:
— Быть знаменитостью! Если бы все, кто об этом мечтает, знали, что это такое! Становишься чем-то вроде мишени, нет, в самом деле! Грязные интриги, все кругом стремятся поживиться за твой счет. Шагу не сделаешь просто так!
Это была уже новая роль. Она выпила вино. Я сел в кресло. Да уж, страдающая знаменитость, ответственность перед публикой…
Она печально улыбнулась мне:
— И знаете, ведь игра не стоит свеч. Но, чтобы понять это, надо завязнуть в ней вот так, как я. А тогда уже слишком поздно — не выберешься. Ведь за Гарбо все еще бегают. Сколько лет прошло со времени выхода ее последнего фильма? Да по меньшей мере тысяча! Ах да, конечно, есть здесь и свои плюсы. Но они ничто по сравнению с вещами, которые я действительно ценю: удовлетворенность, дружеские связи, семья, спокойствие. Это жуткое одиночество, Трэв. Как будто стоишь один на вершине горы.
— Но вам за это платят.
— И очень неплохо. У меня ведь куча денег. Конечно, они вложены во множество разных вещей, но, если бы я их все собрала, получилась бы довольно крупная сумма. Вот мне и дали дельный совет… Поэтому я и решила попытаться… купить выход из затруднительного положения.
— Вас шантажируют?
Она отставила в сторону свой бокал, быстро поднялась и в возбуждении заходила по комнате.
— Вы можете представить, как ценно для меня, как важно иметь возможность хоть недолго побыть самой собой? Вот как сейчас, с вами: мы можем разговаривать, как обыкновенные люди, и мне нет нужды играть. Поймите, мне просто необходимо иногда забывать, что я Лайза Дин, и становиться обычной девушкой — Ли Шонтц из Дэйтона, штат Огайо, дочкой пожарника, живущей на Мэдисон-стрит, 1610, какой я была когда-то… — Она вдруг порывисто двинулась к моему креслу, и я почувствовал, как ее теплая нога прижалась к моему колену. — Вы ведь понимаете эту насущную человеческую потребность, правда?
— Ну да, вы ж не можете вечно жить в образе, которого ждет от вас публика.
— Спасибо вам за понимание!
Еще одна роль! Это, кажется, монолог из одного старого фильма, чуть подправленный для данной ситуации.
— И когда я действительно… забываюсь, то становлюсь наиболее уязвимой.
— Безусловно.
— Я так хочу, чтобы вы попытались меня понять. На самом деле я не столь уж сложная, Трэв, — такая же, как все. Порой я чувствую себя опустошенной и отчаявшейся. Порой делаю глупости. А иногда мне совершенно наплевать, что со мной происходит.
— Понятно.
Протянув руку, она провела кончиками пальцев по моей щеке, тут же резко отстранилась и снова села на кушетку.
— Я знаю, что вы не ханжа, чувствую это. Знаю, что должна вести себя так же, как если бы говорила со своим доктором или адвокатом. Но все-таки мне так неловко…
— Да что же случилось?
Она вздохнула и печально посмотрела на меня.
