— На этот вопрос, можно ответить только после… — Она смутилась и, чтобы скрыть это смущение, лихо допила оставшееся в бокале шампанское.
— Ты меня неправильно поняла. Я не вызываю у тебя отрицательных эмоций?
— Только положительные.
Томкус одобрительно кивнул.
— У тебя есть загранпаспорт?
— С открытой визой в Америку — я туда ездила недавно на гастроли.
— Сколько времени у тебя уйдет на сборы?
— Какие сборы? — опешила Краковская.
— Чемоданов. Если я, допустим, возьму на послезавтра билеты.
— В Америку?
— Естественно.
— Ноу меня квартира! — воскликнула Краковская. — Даже две.
— Отлично! Одну загонишь, чтобы быть независимой женщиной, а вторую… Вторую оставь себе. Это очень удобно, когда есть где остановиться.
— Все верно, — соглашаясь, кивнула Краковская. — Но чтобы решить этот вопрос, необходимо время.
— Сколько?
— Не знаю. Может, неделю, может, две.
— Я согласен ждать хоть месяц, — сказал Томкус. — А в принципе… Ты согласна?
— Да, — тихо, одними губами прошептала Краковская.
Томкус снова наполнил рюмки.
— Когда мы обвенчаемся?
— Сегодня вечером. — Краковская протянула Томкусу визитку. — Вот мой телефон и адрес. Приходи часов в одиннадцать.
— А раньше нельзя?
— У меня спектакль.
— А я могу тебя встретить у театра?
— Буду только рада.
— Во сколько подъехать?
— К служебному входу к десяти часам.
В этот вечер Краковская превзошла себя. Она сыграла свою роль с таким вдохновением, азартом и страстью, что даже обычно сдержанный и скупой на похвалу Эквас не выдержал, подошел к ней после спектакля, поздравил и с тихой радостью в голосе спросил:
— Люда, дорогая, ты была изумительна, правдива и естественна, как… У меня нет слов… Что с тобой случилось?
— Ничего. Просто это был мой бенефис — последний, юбилейный спектакль в вашем театре. Завтра я подам заявление об уходе. Спасибо вам за все! За все, что вы для меня сделали!
Краковская поклонилась режиссеру в пояс, трижды расцеловала при всех и направилась к выходу, где ее поджидал Томкус — человек, которого она уже любила и с которым решилась соединить свою жизнь.
Ах, что это была за ночь! Краковская и не знала, что бывают такие ночи. Обычно она «работала», в эту же ночь — впервые любила, Она чуть с ума не сошла, лаская и возбуждая своего Виталия, и успокоилась лишь тогда, когда почувствовала, что их обоюдное желание зародить новую жизнь, исполнилось. Она радостно вскрикнула, задрожала всем телом, с неистовой силой прижимая к себе любимого, затем затихла и беззвучно заплакала. От счастья.
Редькин пил каждый вечер. Привык. А привычка, как известно, вторая натура. Но пить одному скучно, поэтому компанию ему обычно составляли два-три верных сатрапа и, естественно, женщины. Без них он не мог. Его спесивая кавказская натура (мать Редькина была чеченкой) требовала, чтобы они его окружали — подавали еду, массажировали, дарили улыбки, удовлетворяли плоть. Все! Разом! Только тогда он испытывал наслаждение. Одну — пощупаешь, вторую — поцелуешь, третью — подомнешь, и пошла потеха… именно потеха, ибо к этому моменту — главному в сексе — Редькин напивался так, что кончить был уже не в состоянии.
Утром Редькин просыпался злой и неудовлетворенный. Хотелось снова подмять под себя одну из сучек, безмятежно храпевших в разных комнатах, но не было времени — ждала машина, работа. И он, матерясь, одевался и спешил вниз.
В приемную Редькин входил печатая шаг, чтобы все слышали: начальник на месте! — здоровался с секретаршей, которую за квадратные очки и надменно-неприступный вид его сослуживцы прозвали Птица-секретарь, коротко бросал: «Кофе» и торопливо исчезал в своем огромном кабинете.
Через пять минут на столе появлялся кофе с бутербродами, а под столом — Птица-секретарь, которая до утренней оперативки должна была выполнять то, что не удавалось сделать за всю ночь целой семье ее товарок.
Утро 29 августа 1995 года не принесло Редькину ничего нового — та же головная боль с похмелья и уже ставшая привычной навязчивая мысль: кого бы трахнуть? Он взглянул на часы и понял: секретаршу.
На работе Редькин появился ровно в девять. Поднялся на лифте на свой этаж, звучным, значительным шагом дотопал до приемной, кивнул Томке (так звали Птицу-секретаря) и направился в кабинет.
— Кофе? — строгим голосом спросила Томка.
— И парочку бутербродов с рыбой.
Редькин сел в кресло и принялся просматривать план мероприятий на сегодняшний день — что надо сделать обязательно, что можно отложить и так далее. Дойдя до фамилии Роммель, задумался. Вчера он отослал к нему с нарочным документы Краковской и короткую записку с просьбой позвонить. Но звонка так и не дождался. В чем дело?
Вошла Томка. Поставила на стол кофе, бутерброды и, сделав шаг назад, замерла в ожидающей приказа позе. Редькин разогнул правую руку и повернул ладонь так, чтобы большой палец смотрел вниз. Странный жест для наблюдателя со стороны, но Томка поняла. Она моментально скинула туфли и залезла под стол.
