— Я же тебе все сказал, Паша, — вздохнул хирург и опустился на кушетку. — Я все тебе сказал, — повторил он. — Случается, Паша… Скажи, ты в самом деле купил девочку?
— Мне действительно предлагали ее за три бутылки водки.
— Надо же, — Овсов протянул руку к тумбочке стола и вынул оттуда початую бутылку. — Ты, Паша, пил когда-нибудь финскую водку? Должен тебе сказать, — продолжал Овсов, не дождавшись от Пафнутьева ни согласия выпить, ни возражения, — должен тебе сказать, Паша, — Овсов неторопливо достал стаканы, — это очень неплохой напиток. Наши северные соседи, похоже, разбираются…
Овсов замолчал, пораженный поведением Вики, — она вынула из его тумбочки третий граненый стакан, спокойно налила в него из бутылки, украшенной северным оленем, налила столько же, сколько было у Пафнутьева и Овсова и присела на кушетку. Овсов справился с удивлением, довольно быстро придя в себя, чокнулся с Викой и Пафнутьевым и, как ни в чем не бывало, поднял стакан в приветственном жесте.
— За здоровье младенца! Ей не помешает наш тост! — когда все выпили, Овсов поставил стаканы опять в тумбочку, убрал пустую бутылку, закрыл дверцу. — Не смотри, Паша, так пронизывающе… Отвечу я на твой вопрос, куда же мне деваться, отвечу. Такой вот случай у меня второй… Очень похожий… Помнишь сестричку Валю, при виде которой содрогалось мое уставшее сердце и начинало работать, как у молодого козла… Ты ее помнишь?
— Она так же хороша? — спросил Пафнутьев.
— Она стала гораздо краше, — грустно ответил Овсов. — Но меня это уже мало радует.
— Но кого-то радует?
— Да, Паша, да. Так вот Валя… Как-то осенью она принесла мне в казенных пеленках… Тогда это был мальчик. Он тоже не мог проснуться.
— Долго? — спросила Вика.
— Он вообще не проснулся. Но девочки более жизнестойки… более живучи, я бы сказал. Думаю, не все потеряно. Хорошо, что ты занялся этим, Паша.
— Почему?
— Есть надежда, что это прекратится.
— Что прекратится? — уже чуть раздраженно спросил Пафнутьев, придвигая к себе телефон.
— Ко мне в больницу перестанут поступать беспробудные младенцы.
Пафнутьев набрал номер Шаланды, тот оказался на месте. Да, все-таки что-то произошло с Шаландой, он постоянно находился на месте, его можно было застать в кабинете в любое время. Или же он состарился и перестал ловить мышей, или же открылось ему, что в мире есть не только мыши, но и крысы, ядовитые змеи, крокодилы и удавы. А он привык иметь дело с мышами…
— Пафнутьев тебя тревожит?
— Тревожит, — хмуро ответил Шаланда.
— Младенца кто-нибудь ищет?
— Нет.
— Ничего больше не хочешь сказать? — спросил Пафнутьев. Что-то в голосе Шаланды заставило его насторожиться, что-то у него внутри поскуливало жалобно и виновато.
— Сегодня утром я отпустил Самохина, — сказал Шаланда. — Он дал подробное объяснение случившемуся. Оно показалось мне искренним и убедительным.
— Он пообещал, что больше не будет торговать младенцами?
— Да, именно так.
— И ты ему поверил?
— Я вообще верю людям. И тебе, Паша, верю.
— Ответь мне, Шаланда, на маленький вопрос… Невинный такой вопросик без имен, адресов, дат и телефонов… За него кто-то просил?
— Да.
— Ты влип, Шаланда.
— Да, — голос у майора был тусклым и каким-то мертвым, в нем не играла обычная напористая обида, не чувствовалось готовности отстаивать уязвленное достоинство, нападать и подзуживать. Все это исчезло.
— Тебе плохо, Шаланда?
— Да.
— Я могу помочь?
— Нет.
— А если попытаюсь?
— Не стоит, Паша. Пустой номер.
— Нет, все-таки попытаюсь.
— Ну что ж… Ни пуха, — и уловил, все-таки уловил Пафнутьев в последнем слове Шаланды робкую благодарность, чуть забрезжившую надежду на избавление от чего-то тягостного, непреодолимого. — Младенец жив? — помолчав, спросил Шаланда.
— Да.
— Береги его, — и Шаланда положил трубку.
Услышав последние слова, Пафнутьев, кажется, вздрогнул. Не первый раз Шаланда предупреждает об опасности и каждый раз оказывается, что не зря. Первый раз он предупредил, когда у Пафнутьева оказался Чувьюров. Береги его, сказал Шаланда. А наутро старик был мертв. Не уберег. Второе предупреждение прозвучало, когда Пафнутьев допрашивал Самохина… А сейчас он на свободе…
— Самохин! — воскликнул Пафнутьев, поняв вдруг, что у него нет ни единой минуты, чтобы оставаться здесь.
— Значит так, Овес… Я ухожу, Вика, если нужно, останется здесь отвечать на твои вопросы и поднимать тосты. Позвоню в течение дня. И не один раз. Спасай ребенка. Авось, удастся. Ему грозит опасность.
— Я знаю, — кивнул Овсов.
— Опасность не только от той заразы, которую в него вкатили. Могут найтись якобы мама, якобы папа… Гони всех в шею. Стреляй из чего можешь!
— Я могу в них только бутылками запускать, — усмехнулся Овсов.
— Смело круши бутылками их головы!
— Ясно, Паша, — Овсов полез в тумбочку. — Кажется, ты созрел.
— И самое главное… Назначь мне встречу с красавицей Валей. В любом удобном для нее месте, в любое удобное для нее время.
— Валя не будет отвечать на твои вопросы, Паша.
— Почему?
— Молодая, красивая… Ей жить надо. Она и мне ничего не сказала.
— Заговорит, — уверенно заявил Пафнутьев. — Пальцы в дверь зажму — еще как заговорит!
