Воспользовавшись секундной растерянностью своих гостей, Пафнутьев вскочил и не в состоянии сделать ничего другого, поскольку был плотно сжат телохранителями Бевзлина, захватил нижний край своего стола и, приподняв его, бросил на середину кабинета. И тут же без роздыха, без размаха со всей вдруг пробудившейся в нем силой двинул кулаком в подвернувшийся подбородок одного из амбалов. Тот рухнул, рухнул тут же. Это был сильнейший нокаут. Амбал, ворочая мутными глазами, попытался было приподняться, но не смог и снова опрокинулся на пол.
— Уходим, — сказал Бевзлин и, не оглядываясь, шагнул к двери — легкий, стремительный, в развевающемся плаще и с выражением полнейшей невозмутимости на лице. Два амбала, подхватив под руки своего незадачливого товарища, поволокли его в дверь, по коридору, во двор, запихнули в уже распахнутую дверцу серого мерседеса. Тот рванул с места, выехал со двора, влился в поток машин и исчез, растворился, пропал.
Пафнутьев вздохнул, потер ладонями лицо, оглянулся. И только тогда увидел на полу у двери свой пистолет. То ли он выпал в суматохе из кармана амбала, то ли он его выбросил. Пафнутьев подошел, наклонился, чтобы поднять пистолет, но отчаянный крик остановил его.
— Не прикасаться!
Пафнутьев с недоумением обернулся — неужели опять вернулся Бевзлин со своей бандой? Но нет — в дверях стоял Худолей. Глаза его были безумны, он пошатывался, в руках вздрагивал фотоаппарат. Видимо, эксперт еще надеялся застать здесь гостей и сфотографировать их. Это было уже легкое помешательство, нормальный человек не должен был так поступать.
— Почему? — распрямился Пафнутьев.
— А отпечатки?!
Да, что-то чисто профессиональное сработало в Худолее, и он успел остановить Пафнутьева, когда тот наклонился к пистолету — он мог стереть отпечатки пальцев Бевзлина, который подержал в руках пистолет, вертел его перед глазами, наслаждаясь собственным могуществом. Худолей еще раз доказал, что не тронулся умом, что самое важное, что в нем было, осталось в целости и сохранности.
— Тоже верно, — согласился Пафнутьев, и не в силах противиться усталости, которая вдруг непреодолимой тяжестью навалилась на него, опустился в кресло.
Худолей пробежался по кабинету, сфотографировал Пафнутьева, бессиленно[1] сидевшего в кресле, пистолет на полу, перевернутый стол, разбросанные по полу бумаги…
— Ну, что сказать, Паша… Дикие орды изгнаны с нашей священной земли!
— Надолго ли…
— Но сегодня, сейчас отсюда изгнаны?
— Похоже на то…
— И о чем тебе это говорит?
— А тебе? — бездумно спросил Пафнутьев, все еще пытаясь прийти в себя.
— Говорит и очень внятно, — произнес Худолей хриплым, сорванным от нечеловеческого крика голосом.
— Господи, — простонал Пафнутьев. — Скажи, наконец, о чем тебе все это говорит?
— Паша! — озаренно воскликнул Худолей. — Ты не знаешь? Не догадываешься? Не чувствуешь? А я сразу сообразил… Обмыть все это надо, Паша, хорошо обмыть! Чтобы никогда в жизни, никогда в будущем не случилось ничего подобного! Ни с кем, Паша!
— Согласен.
— Немедленно?
— Прям счас… — с трудом проговорил Пафнутьев, но улыбка, правда, несколько растерянная, но пафнутьевская, шалая и глуповатая улыбка, осветила его лицо.
— Так я пошел? — обернулся от двери Худолей.
— Дуй… Только… Нигде не задерживайся. Ни на минуту!
— Ох, Паша… Если б ты только знал… Твои слова вызывают в моей душе неподдельный трепет!
— Дуй… Встрепенемся вместе.
Рабочий день закончился, кабинеты и коридоры прокуратуры опустели, и лишь уборщица, громыхая ведрами и шваброй, медленно передвигалась по этажам, очищая пол от окурков, скомканных бумажек, конфетных оберток и прочих отходов, которые оставляли здесь жалобщики, истцы и ответчики. Пафнутьев и Андрей сидели в кабинете, не зажигая света и заперев дверь на ключ, — с некоторых пор выяснилось, что это просто необходимо. Время от времени долго и назойливо звонил телефон, но Пафнутьев не поднимал трубку. Нет, дескать, меня, не ищите, не найдете.
— Ну что, Андрюша… Как дальше жить будем? — спросил Пафнутьев негромко — полумрак в комнате вынуждал говорить тише, да и не было надобности повышать голос, замершее здание прокуратуры позволяло разговаривать даже шепотом.
— Как жили, так и дальше будем жить.
— Поприжало нас маленько… Тебе не кажется? И пожаловаться некому… Засмеют. Нет, скажут, такой опасности, черти вам мерещатся, креститесь чаще, скажут… Но мы-то с тобой знаем, что все всерьез.
— Знаем, — кивнул Андрей.
— А знаешь, Андрей, какой наиболее вероятный исход из всего, что случилось за это время? Меня выгонят.
— За что?
— Например, за то, что у меня в носу две дырки, а не три. За то, что пупок в нижней части живота, а не в верхней. Бевзлин подарил по хорошей машине нашему губернатору и всем его заместителям. И они не смогут отказать ему в маленькой просьбе. Его фирма потеряла трех человек — налицо разгул преступности. А кто, кого, за что… Все это не так уж важно.
— Значит, надо опередить Бевзлина.
— В чем?
