— Дерзите, Павел Николаевич. Следовательно, урок не усвоили. Проявляете непокорность, оставляете за собой право поступать, как считаете нужным… Кровь играет в ваших жилах, Павел Николаевич?
— Будьте здоровы, — ответил Пафнутьев. — До скорой встречи, — не удержался он от обычного своего прощания.
И положил трубку.
И вернулся на кухню допивать чай.
— Что он сказал? — спросила Вика, — она стояла рядом и слушала весь разговор.
— А? — Пафнутьев махнул рукой. — Дурака валял.
Такой разговор состоялся утром, и хмурый, нечесаный Пафнутьев, нависнув над своим столом, медленно перебирая слово за словом, все больше убеждался — схватки не избежать.
— Можно? — в дверь заглянул Андрей.
— Входи. Дома ночуешь?
— А где же еще?
— Завязывай. Сегодня утром звонил Бевзлин… Он сказал, что тебя уже нет. Кровью, говорит, буду отмывать свой «мерседес».
— Значит, достал я его.
— Да, это тебе удалось. Теперь вот что… Дуй к Овсову, забирай младенца и вези вот по этому адресу, — Пафнутьев набросал на бумажке несколько слов. — Спросишь Антонину Ивановну… Ей и вручишь. Бумажку тут же проглоти. Адрес забудь.
— Так круто?
— Видишь ли, охота идет не только за тобой, но и за младенцем… Он может выступить в качестве вещественного доказательства, если ты мне позволишь так выразиться. В нем, в младенце, остались следы предварительной обработки.
— Значит, и на этом зарабатывают…
— И очень неплохо. Если, конечно, удастся переступить через кое-что в себе самом. Товар хорошо сохраняется, причем с каждым днем цена его растет. Стоит он… Ничего он не стоит. Сообщат матери, что умер ребенок, она поплачет-поплачет да и успокоится. Нового зачнет. А многие мамаши и рады избавиться — эти европейско-американские хмыри с помощью российского телевидения убедили их, что живут они хуже некуда, что ребенка позволить себе не могут. Наши дуры и поверили. Если на Канарские острова поехать она, видите ли, не может, то и ребеночка вырастить ей не под силу. Опять же зеленоглазые телевизионные задрыги об этом талдычат ей с утра до вечера. Ну, ничего, помолясь, доберемся и до них, расчистим их вонючие конюшни.
— А почему зеленоглазые? — улыбнулся Андрей.
— От непомерного употребления внутрь долларовых вливаний. Ладно, задача ясна?
— Овсов все знает?
— Он тебя ждет.
— Тогда я уже в дороге, — Андрей направился к двери.
— Постой! — успел крикнуть Пафнутьев. — Значит, так… Готовность номер один. Понял?
— Уже провел мобилизацию, — усмехнулся Андрей.
— Пройди к нашему завхозу, или как он там у нас называется… И получи пистолет. Команду я уже дал.
— Даже так? Вообще-то я противник оружия…
— Давно? — спросил Пафнутьев и уставился на Андрея долгим взглядом.
— Виноват, Павел Николаевич. Намек понял.
— Получи и делай с ним, что хочешь. Я не о тебе думаю, думаю о себе. Я должен знать, что сделал все возможное, чтобы избежать людских и материальных потерь.
— Здравствуйте, Павел Николаевич! — дверь распахнулась и на пороге возникла тощеватая фигура Худолея. Обычно он тихонько просовывал голову в приоткрытую дверь и молча дожидался, пока Пафнутьев посмотрит на него, пригласит в кабинет. А чтобы войти вот так… — Это что же должно случиться, чтобы Худолей врывался, не спрашивая разрешения и хлопая дверью? — подумал Пафнутьев, не изменив ни позы, ни взгляда. — Я пришел к тебе с приветом рассказать, что солнце встало! — продолжал орать Худолей.
— Что у тебя встало? — хмуро спросил Пафнутьев. — Ну-ка, ну-ка, интересно даже.
— Солнце, Павел Николаевич, солнце! — Худолей не пожелал услышать срамного намека в словах Пафнутьева. — Я пришел к вам с радостным сообщением, Павел Николаевич! Веселитесь, Павел Николаевич! Танцуйте!
— Прямо счас? — поинтересовался Пафнутьев.
— В гастрономе напротив появилась водка под названием «Золотая рожь». Бутылки литровые. Пробка винтовая. Вкус — потрясающий. Хмель — как в юные годы, как после первой в жизни рюмки.
— И что же из этого следует?
— Дуйте за бутылкой, Павел Николаевич! — нахально заявил Худолей и изогнулся в горделивой позе, выпятив грудь и вскинув подбородок.
— Так, — протянул Пафнутьев. — Круто. Надо же, как, оказывается, весна на тебя подействовала… Ты так ведешь себя, будто познакомился с прекрасной девушкой, и она ответила тебе взаимностью.
— Насчет взаимности не знаю, не уверен, но с одним человеком я познакомился. Только сейчас. Вы слышали такую фамилию — Бевзлин? Слышали?
— Ну, слышал, — насторожился Пафнутьев.
— Забудьте. Нет такого человека, нет такой фамилии.
— Куда же все это подевалось?
— Ушло в небытие. Безвозвратно. Раз и навсегда. Будто никогда и не было.
— Ну что ж… Спасибо. Рад слышать.
— За бутылкой смотаетесь, Павел Николаевич?
— Смотаюсь, — Пафнутьев тяжело кивнул головой, с трудом снова ее подняв. — Говори уж, наконец.
— Отпечатки пальцев на тисках, в которых была зажата непутевая голова Самохина Михаила Михайловича. Отпечатки пальцев на снимках, которые недавно мусолил здесь вонючий Бевзлин, мир праху его!
— Он помер? — с надеждой спросил Пафнутьев.
