Воскресное утро было мрачное. Погода хмурилась, было душно, как перед грозой. У меня болела голова, к тому же мы с Эйнаром поссорились, что случалось с нами довольно редко. Видно, на нас подействовала неприятная атмосфера на вечере у Адели. О чем бы мы не заговорили, разговор кончался спором.
Я считала, что Турвальд Бьерне очень симпатичный, а Эйнар сказал, что он отвратный и скользкий тип. Я заявила, что, по-моему, поведение захмелевшей Адели было комичным. Эйнар ответил, что не видит в этой сцене ничего комичного, напротив, она его обеспокоила.
После чего он с упреком посмотрел на меня и бросил мне в лицо обвинение:
— Между прочим, ты сама порядком набралась.
— Что? Ты хочешь сказать, что я была пьяна? Это я-то?
— Но ведь ты продолжаешь кормить ребенка грудью и должна вести себя осторожнее.
Я разозлилась и заявила ему, что и без его указаний знаю, как обращаться с дочерью, что она, верно, не пропадет оттого, что ее мать позволила себе выпить сто граммов водки.
Потому мы поменяли тему разговора на не менее жгучую: таинственный посетитель, стучащий в нашу дверь, и череп с горящими глазами на лесном пригорке. Было уже около часа ночи, когда зазвонил телефон. Эйнар с раздражением подошел к черному аппарату тети Отти и поднял трубку.
— Буре слушает… Что? Это Хедвиг? Нет, ничего… Что случилось?
Я увидела, как Эйнар изменился в лице. Сонного вида и недовольства как не бывало.
— А врача вызывали? — с тревогой спросил он. — Да, да, будем у вас через несколько минут.
Он положил трубку и медленно произнес:
— Все утро Адели было очень плохо. Ее мучает рвота и понос. Хедвиг говорит, что ее просто вывернуло наизнанку. Врач, которого им наконец удалось вызвать, будет через полчаса, и она просто не решается оставаться с Аделью одна.
Поспешно накинув на платье кардиган, я вышла в сад. Начиналась гроза, уже накрапывал дождь, и я озябла. Эйнар держал меня за руку и болтал о том о сем, стараясь отвлечь меня от мрачных мыслей:
— Хедвиг — скромная и славная женщина. Но сейчас она была сильно взволнована, она извинялась за то, что побеспокоила нас. Аларика она не хотела звать, он еще не оправился после ночного приступа. У Йерка нет телефона, а Турвальд, видно, отключил его, потому что на звонок не отвечает.
— А Виви Анн? — спросила я и почувствовала, что мой голос слегка дрожит.
Ответ на этот вопрос мы получили, придя на виллу Адели. Виви Анн лежала на диване в зале и, зарыв лицо в подушку, отчаянно рыдала.
— Она умирает, — всхлипывала она, — умирает! О, Боже, что мне делать?
Я поняла, что на ее помощь Хедвиг не может рассчитывать, и через комнату Адели вошла в ее спальню.
Склонившаяся над кроватью Хедвиг выпрямилась и со слезами на глазах прошептала:
— Спасибо, что вы пришли. Так страшно брать на себя ответственность. Но я не знаю… чем облегчить ее страдания.
Без косметики лицо Адели было старое и морщинистое. Кожа приобрела пугающий желтоватый оттенок. Она медленно стонала, внезапно ее тело напряглось в страшной судороге. Руки и ноги посинели, пульс стал частым и слабым, дышать ей становилось все труднее.
Хедвиг протянула ей таз, и ее начало рвать…
Последующий час был сплошным кошмаром. Мы беспомощно смотрели на эту ужасную сцену, слушали стоны и жалобные крики больной и ждали, ждали прихода врача.
Но когда врач наконец переступил порог спальни, чтобы сделать болеутоляющий укол, было уже поздно.
Сердце Адели перестало биться.
Доктор Нильссон заменял местного врача на время отпуска, упландские дороги он знал плохо и по дороге в Ронсту несколько раз терял ориентир, сворачивая не туда, куда надо, и чувствовал себя неловко, оттого что приехал с опозданием. Он даже с некоторым облегчением выслушал Хедвиг, как плохо было ее сестре всю ночь, что вся ванная буквально залита рвотой, понимая, что вряд ли помог бы Адели, явись он на полчаса раньше.
— Судя по всему, это сильное пищевое отравление. Что ела госпожа Ренман?
Эйнар, задававший Хедвиг тот же вопрос, ответил:
— Она ничего не ела со вчерашнего вечера. А за ужином ела раков. Очень много. И еще жаркое из почек с грибами.
Доктор многозначительно кивнул.
— Есть грибы всегда рискованно.
Эти банальные слова, сказанные тихим голосом, произвели удивительный эффект.
Хедвиг Гуннарсон, бледная от усталости, но все же владевшая собой, вдруг разрыдалась.
— Нет, нет, только не грибы… Грибы никак не могли ей повредить.
Я неловко погладила ее жидкие, невыразительного цвета волосы.
— Успокойся, слезами горю не поможешь…
— Ты не понимаешь… Эти грибы… Я сама их собирала. И знаю, что они не ядовиты, могу поклясться. Между прочим, мы все их ели.
Доктор Нильссон пристально посмотрел на нее.
— И никто, кроме нее, не заболел?
Виви Анн, выплакавшая все слезы и в изнеможении лежавшая на диване, подняла голову и сказала:
— Дядя Аларик! Я думала, что он умрет! — И мрачным голосом Кассандры добавила: — Может, он уже умер.
Эйнар рассказал о ночном происшествии, и я поняла, что подозрения доктора о грибах Хедвиг усилились. Я решила вмешаться и задала отвлекающий вопрос:
