Мы никогда не встречались с тобой, Хельга — или, по-русски, Ольга, Ольга Святая, первой принявшая крещение, чей внук стал Равноапостольным… Ты умерла в 969 году от Рождества твоего Белого Христа, ну а я, Всеслдв, жил столетием позже, сойдясь в смертельной схватке с Ярославичами. Ты ушла Наверх — а я остался.
Не так уж сложно избежать и райской тоски, и адской скуки. Нужно лишь ЗНАТЬ.
— Я так и знала, что ты не удержишься и ринешься защищать твоих бесов. — Каменными глыбами падали беспощадные слова. — Это оказалось просто, очень просто… Я пошла на это, потому что один лишь этот меч, меч из глубин времен, когда Титаны еще не были повержены, помогает держаться здесь таящимся врагам рода человеческого. Тот, чье сердце полно любви, просил тебя отдать Меч добровольно.
Наверное, надо было торговаться. Но, как тогда, на истоптанном снегу берега Немизи, когда, спасая войско, шел к целовавшим крест — «не будет тебе никакого вреда!» — Ярославичам, Изяславу, Святославу и Всеволоду, зная уже, что обманут и схватят, не мог отступить я и сейчас. Я, Всеслав. Всеслав Полоцкий, еще в те годы прослывший первым волшебником и ведуном славянской земли…
— Нет. — Я поднял меч. Не на женщину — но на Того, Кто стоял за ней.
Их так и нашли. Немолодой мужчина, единственный, кто жил в брошенной деревне, крепкий парень в брезентовой штормовке, и невзрачная девушка, почему-то облаченная в одеяния из чистейшего белого льна. Раны запеклись, но оружия так и не нашли. Парня и девушку в белом как будто бы зарубили, — как будто бы даже мечом — а в мужчину словно бы ударила молния.
А во многих обителях треснули образа святой Ольги Киевской.
Прошла зима, и на низкой кипренской платформе, когда отошел остановившийся всего на минуту поезд «Москва-Бутырская», остался молодой, подтянутый парень, что не перекрестился, проходя мимо местной церквушки.
В его паспорте стояло имя — Всеслав Брячеславович Полоцкий.
Надо было отыскать Русский Меч.
Рассвет пах обреченностью.
Еще не открывая глаз, Мбете Лакемба, потомственный жрец Лакемба, которого в последние годы упрямо именовали Стариной Лайком, чувствовал тухлый привкус судьбы. Дни предназначения всегда начинаются рассветом, в этом они неотличимы от любых других дней, бессмысленной вереницей бегущих мимо людей, а люди смешно растопыривают руки для ловли ветра и машут вслепую — всегда упуская самое важное. Сквозняк змеей скользнул в дом, неся в зубах кровоточащий обрывок плоти северо-восточного бриза, и соленый запах моря коснулся ноздрей Мбете Лакембы. Другого запаха, не считая тухлятинки судьбы, жрец не знал — единственную в своей жизни дальнюю дорогу, связавшую остров с островом, окруженный рифами Вату-вара с этим испорченным цивилизацией обломком у побережья Южной Каролины, упрямый Лакемба проделал морем. Да, господа мои, морем и никак иначе, хотя западные Мбати-Воины с большими звездами на погонах предлагали беречь время и лететь самолетом. Наверное, вместо звезд им следовало бы разместить на погонах циферблат часов, потому что они всю жизнь боялись потратить время впустую. Неудачники — так они звали тех, чье время просыпалось сквозь пальцы. Удачей же считались латунные звезды, достойная пенсия и жареная индейка; западные Мбати рождались стариками, навытяжку лежа в пеленках, похожих на мундиры, и называли это удачей.
Мбете Лакемба оторвал затылок от деревянного изголовья и, кряхтя, стал подниматься. Большинство береговых фиджийцев к концу жизни было склонно к полноте, и жрец не являлся исключением. Когда-то рослый, плечистый, сейчас Лакемба сутулился под тяжестью лет и удвоившегося веса, а колышущийся бурдюк живота вынуждал двигаться вперевалочку, подобно глупой домашней птице. Впрочем, лицо его оставалось прежним, вытесанным из пористого камня скал Вату-вара — высокие скулы, длинный прямой нос, крупные черты… было странно видеть такое лицо у жирного старика, и местные рыбаки тайком скрещивали пальцы и отводили взгляд, когда им доводилось наткнуться на острогу немигающих черных глаз Старины Лайка. Рыбаки смотрели телевизор и любили своих жен под вопли компакт-проигрывателя, у рыбаков была медицинская страховка и дом, воняющий пластмассой, но в море волны раскачивали лодку, а ночное небо равнодушно взирало сверху на утлые скорлупки, оглашавшие простор дурацким тарахтением, и медицинская страховка казалась чем-то несущественным, вроде муравья на рукаве, а слова Старины Лайка о муссоне пополуночи — гласом пророка перед коленопреклоненными последователями.
Потом рыбаки возвращались домой, и Уитни Хьюстон помогала им любить своих жен, громко жалуясь на одиночество из темницы компакт-проигрывателя.
