Тимаков постукивал биноклем по коленке, и Сотемский подумал, что все-таки генерал допек его, раз начальник отдела сам решил поприсутствовать при захвате продавцов. Как будто если бы он не сидел в машине в двух сотнях метров от здания, то у омоновцев ничего бы не получилось.
— Седых звонил? — продолжая избивать коленку биноклем, спросил Тимаков.
— Так точно. Из тех людей, с кем общался Волобуев, коричневую кожаную куртку из крэка имеет только один человек.
— Кто?
Бинокль замер, и Сотемский ответил, удивленно глядя на него:
— Барабанщик группы Андрей Малько.
— Неужели он?
— Все пока работает против него.
— Ты имеешь в виду отпечатки?
Сотемский кивнул, хотя хотел ответить, но сверху, из окна, выпал уже другой сверток и на веревке-лифте поплыл к жадно вскинутым рукам парня. Возникло ощущение, что если Сотемский сейчас хоть что-то скажет, то парень услышит его слова и убежит от омоновцев.
Следственное дело по факту гибели Волобуева он уже выучил наизусть. Наверное, потому, что сыщик, который вел его, оказался уж слишком скуп на слова и факты. С ходу приняв версию самоубийства, он так ни разу в ней не усомнился. Такие уверенные в себе люди иногда встречались Сотемскому в жизни, и он каждый раз убеждался, что именно очень уверенные в себе люди делают больше всего ошибок. Возможно, конечно, что упертый сыщик не ошибался, но Сотемский все равно не любил упертых.
Фактов в деле было немного. Самое существенное — отпечатки пальцев. Почти вся группа «Мышьяк» оставила свои «пальчики» на дверных ручках в его квартире. Но самый подозрительный отпечаток — всей пятерни — эксперт снял с подоконника на кухне. Создавалось ощущение, что человек, их оставивший, оперся на руку, чтобы высунуться из окна и разглядеть что-то внизу. Отпечатки принадлежали барабанщику Андрею Малько. В паре с курткой они рождали уже что-то неприятное.
— Малько… Малько… — не отнимая от глаз бинокль, под нос пробурчал Тимаков и качнул чубом, по которому косо, будто партизанская нашивка на папахе, лежала холодная седина. — Это не тот, что с бородищей?
— Да. У него еще волосы почти по плечам лежат. Как у попа.
— И лысый?
— Да, практически лысый.
— Рановато для двадцати семи лет.
— Согласен.
Сотемский потрогал свою макушку. На ней уже проступила прогалиной свежая плешь, но вид в зеркальце заднего вида успокоил его. Надо лбом все еще висел темный чуб и делал лицо моложе. Сотемский представил, что чуба нет, и тогда его широконосое, бугристое лицо постарело лет на десять.
— Не нравится мне это, — оборвал его мысли Тимаков.
— Почему? — посмотрел на уходящего по тротуару парня Сотемский.
Это был уже третий клиент за полчаса, которому Тимаков дал уйти. Может, он ожидал, что под окошко подбредет какой-нибудь крутой дядя? Но такие по улицам не шляются. Им, что надо, домой приносят.
— Что-то здесь не то, — упрямо сжал губы Тимаков. — Седых доложил, что Кравцова на редкость наблюдательна. На второй встрече она даже зарисовала фасоны курток. Та, что на Малько, идеально совпала с ее рисунком. Полосы кожи, прострочки, даже форма воротника. Но почему она тогда не заметила его волосищи. А?
— Вы думаете, Станислав Петрович, это был не Малько?
— Я не думаю. Я рассуждаю. Вот скажи, заметил бы ты воротник куртки у человека с такими поповскими волосищами?
Взглядом Сотемский отыскал удаляющуюся фигурку парня. Его почти наголо обритый затылок смотрелся по-детски жалко и беспомощно. Воротник с такого расстояния был вовсе не виден.
— А если он схватил волосы на затылке резинкой? — выпалил Сотемский.
— Резинкой?
— Да, резинкой! Сейчас так модно делать у звезд эстрады.
Лицо у Тимакова сразу стало скучным и серым. Бинокль опять заплясал на коленке, будто его било током именно от этой коленки.
— Возможно, — хмуро сказал Тимаков.
Чувствовалось, что внутренне он все-таки не согласился со своим замом. Но внутреннее было важнее внешнего, и он никак не мог сдать этот рубеж.
— Подождем сообщений от Башлыкова, — доверил он эту душевную борьбу будущему. — Кстати, как он там?
— Не жалуется, — ответил Сотемский и удивленно посмотрел на кирпичную стену здания.
Под нею теперь стоял совсем сопливый мальчишка. Лет двенадцать, не больше. Во вскинутых к глазам линзах бинокля четко вырисовывалась бумажка в пятьдесят тысяч. Худенькие посиневшие пальчики свернули ее в трубочку, обвязали концом веревки и еле ощутимо дернули за нее. С такой силой шпагат мог качнуть и ветер, но наверху, видимо, различали ветер и даже такое комариное движение. Банкнота поплыла вверх, грустно покачиваясь на весу.
— Группа захвата пошла! — крикнул во вскинутую к губам рацию Тимаков.
Рация прохрипела чем-то похожим и на горький вздох, и на болезненный стон, и на ответ: «Есть!». К мальчишке сразу с трех сторон подбежали здоровенные мужики в черных куртках из кожзаменителя. «Кедры» на их груди смотрелись глупо. Мальчишка завороженно смотрел вверх и даже не заметил их приближения.
