В комнате напротив, за стеклом, Санька разглядел этот слишком чувствительный микрофон. Он висел перегоревшей лампочкой. Уже и его Санька не мог воспринять серьезно.
И только обернувшись к Андрею и столкнувшись с ним глаза в глаза, он понял, что не все здесь так несерьезно.
Камера хранения Казанского вокзала пропахла вонью жженого угля, мочи и старых тряпок. Если учесть, что такой же запах возили в своих изношенных вагонах поезда восточного направления, то Сотемский и Павел, войдя в камеру, сразу ощутили себя внутри тряского состава. Чувство было настолько сильным, что они переглянулись.
При виде лица напарника Сотемский не сдержал внутри себя сочувствия:
— Что ж тебе так с зубами не везет?!
Павел бережно потрогал ладонью вздувшуюся правую щеку и пояснил то, что Сотемский и без того знал:
— Флюс, зараза!
— А тот вырвал?
Взмахом руки Павел проводил уже давно распрощавшийся с ним зуб.
— Там трещина была. Эта стерва Кравцова… Ей бы лучше ядра на стадионе толкать, а не на рынке стоять…
Они подошли к самому дальнему стеллажу, заставленному чемоданами, сумками, ящиками, свертками, и сопровождавший их приемщик камеры хранения ткнул узловатым мозолистым пальцем в пузатый рюкзак.
— Этот? — спросил он у рюкзака.
— Похоже, он, — стал присматриваться Сотемский.
— Да он, он, — краем губ еще выцедил из себя слова Павел.
После фразы о Кравцовой правая щека заныла с новой силой. Она будто бы ждала, когда же при ней произнесут эту фамилию, и после ее упоминания тут же начала болеть.
— Похоже, что он, — согласился Сотемский.
Его чуб стер пыль с верха рюкзака, но зато Сотемский разглядел нашлепку от бананов, которую заметил один из оперов службы наружного наблюдения. Название фирмы совпадало.
— Вопросы есть, Герой? — спросил Сотемский лениво приплетшегося за ним коккер-спаниеля.
Тот солидно промолчал. Лишь только нос всасывал и всасывал в себя воздух, пропитанный тысячами запахов. Если Сотемский ощущал гарь жженого угля, едкую вонь мочи и пощипывание в ноздрях от пыли, а приемщик вообще ничего не улавливал, потому что давно придышался к камере, то для Героя запахи создавали красивую яркую картину, и он, плохо видя, рассматривал в своем маленьком мозгу красные пятна от пряного духа кожи, серые — от досок, желтые — от колбасы, спрятанной вовнутрь чемоданов, белые — от тряпок, накупленных в Москве для перепродажи в Сибири, малиновые — от противного запаха клея, с помощью которого были приклеены квитанции к чемоданам и сумкам. Синего — цвета наркотиков — на картине не было.
— Значит, пусто, — понял все Сотемский, когда пес беззвучно сел. — Но осмотреть все равно нужно.
— А если что?.. — вяло посопротивлялся приемщик.
— Мы ничего не изымаем. Только осмотр.
— Ну, ладно.
Он отвернулся и, раскачиваясь, будто медведь, вставший на задние лапы, вышел из прохода. На спине его комбинезона какой-то шутник, а может, и он сам, написал: «Берегись поезда!»
— Такой задавит, — прокомментировал Павел.
Сотемский внимательно осмотрел верх рюкзака. Никаких предохранительных ниточек на пряжке не было.
— Призрак, а не мужик, — сказал он самому себе. — Клык спокойно сидит в зоне, а что это за двойник, ума не приложу. Точно что призрак.
— Или его дух, — добавил Павел.
Щека застыла, и можно было говорить вволю. Сейчас это казалось богатством.
— Какой дух? — не понял Сотемский, поморщившись от противного запаха, струившегося от рюкзака.
— Ну, как в фантастических фильмах. Его собственный дух. Отделился от него и бродит по планете…
— А может, брат-близнец? — спросил Сотемский.
— Начальник колонии сказал, что братьев у него нет.
— А может, это все-таки он?
— Хочешь сказать, что сбежал, а за себя в зоне двойника оставил? Тогда зачем он едет назад?
— Ну да! У него ж билет до Читы… Ничего не понимаю.
Из открывшегося рюкзака на оперативников дохнуло запахом сигарет. Плотно — один к другому — вовнутрь были вбиты темно-красные блоки «Dunhill».
— А седой, ну, Клык курит? — спросил Сотемский на правах начальника.
— Я не узнавал.
— Плохо, Паша. Надо все о таких орлах узнавать.
— Я сегодня снова позвоню начальнику колонии.
Под сигаретами комками лежали пара свитеров, грязные носки, шарф, еще какие-то непонятные тряпки, годные только для помывки автомобиля. Сотемский брезгливо утрамбовал их блоками. Закрытый рюкзак казался больше, чем он был до этого.
— Плохо, что ли, сложил? — на шаг отошел Сотемский, изучая свою работу.
— Нет, он такой и был… Чуть не забыл, товарищ подполковник. Час назад из налоговой полиции звонили. Ну, по нашему запросу о «Мышьяке» и Золотовском…
— И что?
— Полный порядок.
— Не может быть! — обернулся Сотемский.
Он смотрел на Павла и флюса теперь не замечал вовсе.
— Все налоги уплачены?
— Абсолютно. Там другое смущает.
— Ну!
— Слишком уж большие сборы были у группы на последних гастролях…
— Ну вот, а ты говоришь, все у них отлично!
— Вы уверены, это — отмыв?
— Даже не сомневаюсь, — достал Сотемский носовой платок и вытер о него руки. — Золотовский — машина по отмыванию грязных «бабок». Но кто водитель у этой машины — вот вопрос?
