— А вдову брата вы уже навещали? — спросил Розовски, возвращая ему фотографию.
— Нет еще. Мне еще нужно узнать ее адрес.
— Пока не делайте этого, — посоветовал Натаниэль. — И вообще: если можно, ничего не предпринимайте… — Он помедлил немного. Оба гостя смотрели на него с такой надеждой, что Натаниэлю стало чуть-чуть не по себе. Он откашлялся и сказал: — А сейчас вы расскажете мне об этом человеке. Все, что вспомните.
— О котором? — тотчас спросил Баренбойм. — По-моему, тут два разных человека.
— Об обоих, Зеев, ты — о своем соседе, а вы, — Розовски повернулся к Науму Бройдеру, — о своем младшем брате.
Наум Бройдер, словно в некотором замешательстве, пригладил черную курчавую бороду, в которой тонкими нитями вились седые волосы.
— Не знаю, что и сказать, господин Розовски, — сказал он. — Вчера, после столь неожиданного известия, я впервые задумался о том, кем был мой брат и что за отношения сложились у нас там, в Союзе.
— И что же?
— Мы не были близки, — Бройдер-старший вздохнул и повторил: — Мы не были близки. Может быть, сказывалась разница в возрасте — все-таки я старше на двенадцать лет. Может быть, то, что моим воспитанием родители занимались, а его — нет. После смерти матери Шмуэль совсем отбился от рук. Я ведь предлагал ему подавать документы вместе — мы тогда получили вызовы на всю семью. Он меня высмеял.
— То есть особого желания покидать Союз у него не было?
— В том-то и дело.
— А как складывались его отношения с отцом? Вы сказали, что отец был верующим человеком.
— Отец умер в семьдесят восьмом. А мы уехали в восемьдесят первом. Уже в Вене жена настояла, чтобы мы ехали не в Израиль, а в Штаты. Я был против, но… — Наум виновато развел руками, — вы же знаете еврейских жен. Если уж она взяла себе что-то в голову, то…
— В общем, вы оказались в Штатах вместо того, чтобы репатриироваться в Израиль.
— Да. Получили статус беженцев, потом грин-карту. Вот, живем.
— Отношений с братом вы не поддерживали?
— Нет. Изредка доходили слухи, что у него было не все в порядке.
— Что именно?
— Ну… Лечился от алкоголизма, арестовывался… Словом, тот еще… — Наум замолчал. — При всем том, он был не дурак, далеко нет. Аидише копф, это я вам точно говорю.
— А когда вы узнали, что он собирается в Израиль? Он известил вас об этом решении?
— Конечно, нет. Он написал мне письмо уже отсюда. Сообщил, что репатриировался, «сделал алию», как он выразился. Ну, первое письмо восторженное: ахи, охи, все красиво, все чудесно…
— Вы ответили?
— Да, написал, что очень рад, что он прекрасно выглядит — в письме была фотография, вот эта самая.
— Были еще письма?
— Да, — Бройдер помрачнел. — Было еще одно письмо, примерно через полгода. Совсем другое письмо, с другим настроением. Все плохо, страна дрянь, люди — жулики, все сволочи, его обманули. Да, а в конце сообщил, что женится. И все. Я ответил, попытался успокоить, написал, что эмиграция — это всегда тяжело, описал ему наши трудности поначалу. На второе письмо он уже не ответил.
— А когда вы получили от него письмо с сообщением о женитьбе? — спросил Розовски.
Наум Бройдер задумался.
— Дайте вспомнить… Около двух лет назад, по-моему.
Тут Баренбойм, которому явно не терпелось сказать свое слово, наконец не выдержал и заговорил, не дожидаясь, пока Натаниэль к нему обратится.
— Должен заметить, — сказал он, — что лично мне эта пара вовсе не показалась счастливыми молодоженами.
— Вот как? — рассеянно спросил Натаниэль. Он повертел в руках портрет. — А почему?
— Ну, есть же всякие мелочи, — пояснил Баренбойм. — Они походили, скорее, на людей, проживших вместе не менее десяти лет и порядком осточертевших друг другу.
— Самое интересное, — сказал Натаниэль, — что, возможно, ты прав… Как вы думаете, Наум, ваш брат не собирался вернуться в Союз?
— Не могу сказать. Я же больше не получал от него писем.
— Можно узнать в консульстве, — снова встрял Баренбойм. — Обращался Шмулик за визой или нет.
— Спасибо за подсказку, — сказал Розовски. — Так что ты там начал рассказывать о счастливой супружеской чете?
— То и начал, что производили они впечатление весьма надоевших друг другу людей. Хотя, конечно, такое случается и через день после свадьбы.
— А что ты можешь сказать о самом Шмуэле… или о человеке, называвшем себя Шмуэлем? — спросил Розовски.
— Я уже как-то говорил тебе, — ответил Зеев. — Малоприятная личность. С полицией у него были неприятности. Друзья его мне не нравились.
— Что за друзья?
— Приезжали к нему пару раз. Из «новых русских». Бандитские морды.
— Все?
— Все.
— Исчерпывающее объяснение, — заметил Розовски. — Спасибо. — Он повернулся к Науму, безучастно смотревшему в пространство в течение всего этого разговора. — Скажите, а какой помощи вы ждете от меня?
Наум Бройдер растерянно пожал плечами.
— Не знаю, — ответил он. — Собственно, я хотел бы знать, как все-таки погиб мой брат. И почему его похоронили не на еврейском кладбище.
Натаниэль невесело улыбнулся.
