В коридор явно вошли посторонние, ибо кто-то сказал: «Сюда, пожалуйста!» Вихрь, ураган, тайфун мыслей пронесся в голове, подхватил первый попавшийся ящик, высыпал из него все на пол — под звуки линотипа этот грохот не так бросался в глаза, затолкал на дно сумку и вновь стал собирать все эти железяки, чтобы прикрыть то, не знаю что, сохранить капитал — не зная, сколько Бог дал. Господи, хоть бы не перепутать потом эти ящики, хоть бы суметь снова прийти в этот грязный цех со всем его содержимым — последний вздох старой типографии, не сумевшей вовремя из-за нехватки денег перейти на компьютеры. Алла Юрьевна развернулась и побежала в туалет отмывать свои черные руки. О, нет, в прямом, не в переносном смысле. В переносном смысле она вовсе не считала дело своих рук черным и грязным. Это было, по ее мнению, праведное дело. Всю жизнь государство платило ей гроши за труд, которым она поддерживала это самое государство. Долгие годы и в этом магазине, и во многих других ее обвешивали, обсчитывали, обжуливали продавцы с ведома своего начальства, с ведома той Системы, которая царила в торговле и во многих других наших делах. Вот пусть теперь Система и платит ей за нанесенный урон.
— Милая Аллюр вернулась! Молодец! — искренне радовалась Маша.
— Я вернулась потому, что… очень хочется прочесть стихи.
— Свои?
— Свои!
— Давай! Давно не читала. Давно не публиковали, — заметил Эдуард.
Алла Юрьевна сконцентрировалась, собралась на одной мысли — стихи. Надо отвлечь себя, не думать о том, что сюда вот-вот могут войти, спросить о краже, обыскать всех, в конце концов!
Что ж, такие стихи всегда рождались у нее мгновенно и принимались на аплодисменты. Так было и сейчас.
— Приятный подарок, — сказал Иван. — Но это… не стихи ведь, Аллюр? А?
— Стихи. Но — не поэзия. — Алла Юрьевна сознавала, что ей нельзя останавливаться, чтобы не выдать себя, сохранить спокойствие и уверенность, что все пройдет, все образуется и содержимое железного ящика вновь перейдет в ее сумку. — Вот у нас был недавно знаменитый поэт из Москвы… Я пришла на встречу с ним в библиотеку, все его хвалят, превозносят, а я говорю — мы в молодости о ваших стихах не спорили! Вот журнал, который вы редактировали, нас воспитывал, это да!
— Он обиделся? — поинтересовался Глеб.
— Не знаю. Но я не могу об этом врать!
— И я когда вру, меня тошнит, — сказал Иван. — А то льстят им все, стотысячными тиражами их издают…
— Вообще-то я все больше убеждаюсь, что одно из условий поэзии — это слияние с природой, — продолжала Алла Юрьевна, явно заинтересовав аудиторию. — Я это поняла недавно, но произошло это со мной еще в институте, когда нас осенью посылали в колхоз теребить лен и копать картошку. Лес. Речка. Озеро. Сосны. Березы. Звезды яркие по ночам. Я тогда стала писать стихи. И только недавно раскопала одно из тех стихотворений, вот послушайте! Это в честь тебя, Мария, ты так же прекрасна, как то мое давнее ощущение природы…
— Нет, мы утонем в комплиментах! — воскликнул Эдуард. — Ты давай стих, да еще тост, и пора расходиться, а то мы что-то засиделись. Еще половина рабочего дня, не забывайте!
Дверь распахнулась. На пороге стояли два милиционера и тот пьянчуга, что выманил у Аллы Юрьевны деньги на бутылку. Они сделали свое дело, он стоял, покачиваясь, и обалдело смотрел на стол с напитками и закусками. То, что в комнате были люди, его мало интересовало. Молоденький страж порядка тихо спросил:
— Никто не знает этого мужчину? Может, вы в окошко его с кем-нибудь видели?
Все молчали.
Из-за спины милиционера показался директор типографии и внушительно, с укором глядя на стол и на смутившегося Эдуарда, важно произнес:
— Они тут одно происшествие расследуют. Отнеситесь, пожалуйста, повнимательнее. Посерьезнее.
— А что за происшествие? — разом воскликнули Иван и Глеб.
— Кражу, — просто ответил милиционер. — А вы, мужчина, никого тут не узнаете? Здесь нет той женщины?
Пьянчуга, едва удостоив их всех взгляда, быстро ответил, что нет, и потянулся к столу. Не ведая, что творит, Алла Юрьевна схватила со стола яблоко и поднесла, протянула ему.
— А ты… ты… ты! — пьянчуга указывал на нее пальцем, а глаза его смотрели не просто насмешливо, а издевательски!
— Что? Она? — спросил мальчик-милиционер. — С ней вы столкнулись на улице? Отвечайте же, помните, что вы — единственный свидетель!
Алла Юрьевна похолодела, и потому ей нетрудно было сохранить хладнокровие.
