У окна в этом кабинете стоял крохотный столик, за которым Эна обычно писала. Я присел к нему, и тут мне на глаза попалось имя, начертанное крупным энергичным почерком Эны. Изображение было зеркальным, отпечатавшимся на промокательной бумаге, которой Эна пользовалась, но прочитать его не представлялось труда. Имя то было Юбер Варден. По всей видимости, оно являлось частью адреса на конверте, поскольку ниже я смог разобрать сокращение, обозначающее почтовое отделение в Лондоне, хотя следы названия улицы на промокательной бумаге почти не просматривались.
Вот каким образом я впервые узнал, что Эна переписывается с тем мужчиной, чье отвратительное лицо я видел на фотокарточке с обтрепанными углами. Очевидно, Эна солгала мне, ибо мыслимое ли дело вести переписку с человеком, которого она никогда не встречала?
Я не намерен оправдывать свое поведение, но представьте себя в моем положении, вообразите, что вы наделены моей пылкой и ревнивой натурой. Вы бы, наверное, тоже поступили, как я, потому что иного выхода просто не существовало. Ярость охватила меня, и я, что называется, дал волю рукам. Окажись на месте этого деревянного письменного столика железный сейф, я бы и его взломал. Столик же от моих усилий буквально разлетелся на части. Внутри лежало само письмо, для надежности спрятанное под замок до тех пор, пока автор не вынесет его из дома. Без каких-либо колебаний или угрызений совести я вскрыл конверт. Бесчестный поступок, скажете вы? Но если мужчина доведен ревностью до грани безумия, он редко отдает себе отчет в своих действиях. Мне любой ценой хотелось знать, верна ли мне или нет женщина, ради которой я был готов пожертвовать всем на свете.
Какой же волнующий прилив радости я испытал, когда пробежал глазами первую строку этого письма! Очевидно, я оказался несправедлив по отношению к Эне. «Cher Monsieur Vardin»[14], — так начиналось послание. Это была чисто деловая записка, не более. Я уже собрался было водворить ее обратно в конверт, тысячекратно раскаиваясь в своей подозрительности, когда в глаза мне бросилось одно слово почти в самом конце страницы, и я содрогнулся, точно ужаленный гадюкой: этим словом был Верден. Я снова заглянул в письмо: непосредственно под Верденом значился Ипр. Пораженный ужасом, присел я у разоренного мною столика и от начала до конца прочитал все письмо, перевод которого сейчас держу перед собой:
«Маррифилд-Хаус, Редчерч.
Уважаемый мосье Варден!
Штрингер сообщил, что Вы в достаточной уже степени проинформированы в отношении Челмсфорда и Колчестера, поэтому не стану писать Вам об этом. Мидлендская территориальная бригада и тяжелая артиллерия действительно перемещены к побережью близ Кромера, но только лишь временно. Это связано с армейскими учениями, а не с отправкой на континент.
А теперь сообщаю важнейшие свои новости, переданные мне непосредственно из Военного министерства. В пределах недели в районе Вердена можно ожидать очень мощного наступления, которое будет поддержано сковывающей атакой под Ипром. Обе операции чрезвычайно крупномасштабны, так что Вам надлежит отрядить голландского курьера к фон Штармеру с первой же субмариной. Сегодня вечером надеюсь получить от своего источника точные сведения о датах и прочие подробности. Вы же тем временем не должны оставлять энергичных действий.
Я не решаюсь отправить это письмо отсюда — Вам прекрасно известны повадки деревенских почтмейстеров — и отвезу его в Колчестер, чтобы Штрингер приобщил его к своей депеше, отправляемой через курьера.
Преданная Вам София Геффнер».
По прочтении письма я почувствовал себя одураченным, и мной овладело какое-то лютое и вместе с тем холодное бешенство. Итак, эта женщина оказалась немкой и к тому же еще шпионкой. Я был потрясен ее лицемерием и вероломством по отношению ко мне, но сверх всего меня одолевали мысли об опасности, грозящей армии и стране. Сокрушительный разгром, гибель тысяч людей — вот к чему может привести мое наивное доверие к этой недостойной женщине. И все же у меня оставалось еще время, чтобы предотвратить катастрофу, используя здравый смысл и решительность.
Тут на лестнице послышались женские шаги, и мгновение спустя в двери появилась Эна. Увидев меня сидящим в ее комнате со вскрытым письмом в руке, она вздрогнула и смертельно побледнела.
— Как оно к тебе попало? — задыхаясь, спросила она. — Ты имел наглость взломать столик и украсть мое письмо?
Я ничего ей не ответил, продолжая сидеть и размышлять над тем, что делать дальше. Внезапно Эта бросилась ко мне и попыталась вырвать у меня письмо. Я схватил ее за кисть руки и с силой толкнул к дивану, на который она повалилась и замерла, сжавшись в комок. Я позвонил в колокольчик и сообщил явившейся на звонок горничной, что мне необходимо срочно повидать мистер Маррифилда.
