В ночь с 4 на 5 июля 1591 года в Москве, кажется, никто не спал. На стенах Белого и Китай-города толпились ратники и ополченцы. Везде горели факелы, тлели угли у готовых к бою пушек и пищалей. Везде слышался гомон неисчислимого сонмища людей. Под стенами города тоже ходили ратники. Воинский стан у Данилова монастыря не спал. Нападение татар ночью не ожидалось, но в воздухе было что-то тревожное, всполошное, и люди московские все были как всполохом великим объятые. В одиннадцатом часу вечера, уже как совсем смеркалось, из дверей Благовещенского собора Кремля вышел крестный ход великий. В прерывистом мерцающем свете свечей золотились древние хоругви и богатые оклады святых икон. Впереди несли Донскую Божию Матерь, работы приснопамятного Феофана Грека. А сказывают, что не людской работы та икона святая. Что явилася она с небес, как покров охранительный для людей русских, кои на Дон ушли и там в постоянных опасностях и страхах пребывали. После с Дона ее казаки донские в Москву привезли и князю Дмитрию Ивановичу Московскому оставили. А в те поры Мамай на Москву пошел, и князь Дмитрий икону ту с собой в поход на Мамая взял. И на поле Куликово икона та вместе с полками русскими пришла. И вот в ночь перед битвой великой смутился дух у князя Дмитрия и воскорбел он душой. Тогда ожила вдруг икона и сошла с нее Божия Матерь, утешила она Дмитрия, предрекла она победу воинству русскому. И сбылось все. Князь Дмитрий после оставил ту икону в соборе Успенском кремля коломенского. Собор тот заложен был по обету Дмитрием за победу над Мамаем. Но не восхотела Божия Матерь, чтоб лик ее святой в Коломне пребывал, и вскоре икона та чудесным образом явилась в соборе Благовещенском Кремля московского. Икону ту любил царь Феодор. В отличку от других икон, Божия Матерь на Донской чуть улыбалась, радовалась и улыбка та, радость та святая умиляли кроткого царя, и слезы невольные капали из его глаз.
Крестный ход неспешно двигался вдоль стен Белого города. Ночь стояла тревожная, глухая. Низкие черные тучи стлались по небу. В разрывах туч светила красная, смутная луна. Порывами задувал ветер, холодно становилось, зябко. Неясные всполохи дальних беззвучных зарниц освещали ночной небосвод над Москвой. Народ в темноте стоял и сидел кучами вдоль стен. Множество кострищ не рассеивало тревожный мрак. Шли с пением псалмов. Монахи Чудова монастыря, что в Кремле, несли икону Донской Божией Матери, святые хоругви. Вынесли и ту древнюю хоругвь, с которой князь Дмитрий Донской выходил на Куликово поле. Хоругвь эта, наособицу от других — красных, была черной и золотом вышит был на ней лик Спаса Нерукотворного. Царь шел в скромной одежде, схожей с монашеской, беспрестанно крестился и подпевал пению псалмов. На полдороге он ослаб, его подхватили под руки чудовские монахи и так вели. Как уже обошли все стены, вдруг ночное небо над Москвой просек резкий, острый, как сабля, блеск молнии. Страшный гром, как будто лопнуло само небо, разразился над Москвой. Все встали на колени, патриарх Иов, что шел рядом с царем, воздел руки к небу и воскликнул что было мочи:
— Спаси и помилуй, Матушка Богородица! Сжалься над русской землей! Изведи мучителей ордынских! Рассей их полчища! — И снова страшный пронзительный свет молний озарил Москву, и снова ударил тяжкий гром. А дождя не было. Только косматые тучи все неслись и неслись над русской столицей.
Но не только на Москве страшились. Орде в Коломенском тоже не до сна было. Казы-Гирей был ранен. А рана хотя и не шибко тяжкая была, но на коне хан сидеть не мог. И это его изводило. Опаска была — ежели что, а он и на коня не заберется. «Может, уйти из-под Москвы? — раздумывал хан. — Сил много, да задумали урусы что-то, чует мое сердце. Ночь-то вон какая, собачья ночь».
— Эй, — кликнул Гирей ближнего мурзу, — выставить тройные дозоры, никому не спать, стеречься Урусов всю ночь. У-у! Собачья ночь. Да прикажи готовить мой возок.
Ближний мурза удивленно поднял брови. Готовить ханский возок среди ночи? Аллах! Что-то будет? Но не посмел ничего сказать, молча поклонился и пятясь вышел из шатра. Хан не захотел остановиться во дворце царя Ивана Грозного, что в Коломенском, хан не любил урусских деревянных хором, он, по происхождению ногай, выросший в степи, в седле да в шатре, не терпел леса, дерева, опасался пожара.
Татарский лагерь расположился огромной подковой, как свернувшийся змей, вокруг коломенского холма. Костров было мало, татары редко варили себе пищу во время похода — где в степи найдешь дров для костра? Только в том месте, где расположились турки, где стояли султанские пушки, присланные из-за моря, там тлели огни кострищ. В ордынском становище, так же, как и в Москве, в эту ночь никто не спал — в Коломенском, как и в Москве, все ждали чего-то.
