Хорошее, но запоздалое желание: статья 161 — это грабеж, по которой он судим уже трижды, включая все ее отягчающие пункты.
«Господа милиция! Как понимать беспрерывные амнистии? Тогда уж лучше не сажать вовсе. Наши правители ведут себя как Иван Грозный: когда выбрал себе в жены боярышню Анастасию Захарьину, то выпустил всех заключенных».
Под этим письмом майор подписался бы двумя руками: лучше совсем не сажать, чем посадить да выпустить. Профанация борьбы с преступностью.
«В нашем городе орудуют бандитские группировки — тамбовская, солнцевская, уральская, казанская, ростовская… Что, сколько городов в России, столько в городе и бандитских шаек?»
Именно!
«Хочу подать сигнал, что стоящие у ворот Троицкого кладбища нищие, не нищие, а лженищие…»
Не все же там лженищие. Тогда это не сигнал, а лже-сигнал.
«Почему милиция не обращает внимания на открытые сборища мафиозных бандитов? Шестого мая церквушку, что на Троицком кладбище, вдруг окружили импортные автомобили, здоровенные парни в кожаных куртках и девицы панельного вида. Православный народ отпрянул, крестясь…»
Все правильно: мафия крестила ребенка своего авторитета. Не запретишь. Правда, непонятно, зачем бандитам церковь и Бог? С ними же Сатана.
«Сообщаю уголовному розыску про случай на похоронах старушки Авдониной. Ведь страшно говорить. Люди осеняли себя крестным знамением. Могила разверзлась! Хоронить на Троицком кладбище своих близких народ остерегается…»
Леденцов позвонил по местному капитану Оладько:
— Виктор, Троицкое кладбище опекаешь?
— Да.
— Что там случилось?
— А что там случилось? — удивился Оладько.
— Могила разверзлась?
— Ну, разверзлась, — признался капитан с неохотой.
— В каком смысле?
— Работяги халтурят.
— Обвалилась, что ли?
— Наоборот.
Леденцов помолчал, накапливая злость:
— Виктор, ты мне за ухом не щекочи. Скажи прямо, что хочешь криминал скрыть от учета.
— Отнюдь, товарищ майор. Гроб с бабушкой зарыли, цветы положили, постояли и уже хотели расходиться. А могильный холмик вдруг возьми и зашевелись. Ну, народ и струхнул.
— Почему же холмик зашевелился?
— Она лезла оттуда, задыхаясь…
— Бабушка? — перебил Леденцов.
— Ее собака, товарищ майор. Небольшая, мельче таксы. И тоже желтенькая, под цвет земли. За хозяйкой полезла. Не пойму, как работяги ее не заметили. Ацетон распоряжался…
— Молодец.
— Ацетон?
— Собака. Как же не задохнулась?
— Ацетон, лодырь, могилу вырыл неглубокую.
Они знали, что говорят не о главном: собирался, буквально копился материал на директора кладбища, берущего взятки за могильные места, за право на подхоронку к родственникам, за землю песчаную или глинистую, за оградки и гробы… Кладбищенская мафия. На горе делались большие деньги. Не зря бандиты крестили ребенка в кладбищенской церкви — друзья директора.
— Распустил ты их, — вздохнул Леденцов.
— Кого?
— Усопших.
И как довесок к собаке, вылезшей из могилы, майор прочел выдержки из рапортов и донесений. Оладько хмыкнул:
— Обычная кладбищенская кутерьма.
— Неужели обычная?
— Товарищ майор, в еженедельнике напечатана история покруче. В Перу мумия изнасиловала женщину.
— Нетрезвая?
— Кто, мумия?
— Нет, женщина.
— Статья называется «Разбуженная страсть вождя инков». Женщина, археолог, открыла гробницу… Мумия сзади и прыгнула. Археолог упала, на нее навалились кости, запах тлена, содрали одежду. Чувствует, что насилуют. И потеряла сознание. Очнулась седой.
— И что? — заинтересовался Леденцов.
— Женщину обследовал психиатр — норма. Обследовал гинеколог: не только факт полового контакта, но и беременность.
— Ну, тогда Троицкое кладбище — райское местечко, — заключил Леденцов.
Приемная начальника отдела специсследований никого не принимала — ученые не шли. Главным образом, из-за отсутствия ассигнований. Впрочем, одного принимала постоянно — младшего научного сотрудника Игоря Аржанни-кова. Он вошел своей походкой вразвалочку: казалось, вот-вот повалится то на один бок, то на другой, да вовремя подставлял ноги. Эльга поморщилась:
— Игорь, ты родился в деревне.
— Я родился в нашем городе.
— В деревне ты бы прижился.
— Это почему же?
— У тебя походка кулацкая.
— Эльга, я демократ.
— С какого же боку?
— Меня еще на первом курсе исключили из комсомола.
— Рисуешься? Ты делал товарищам курсовки за деньги, тебя сперва излупили, а потом исключили из комсомола.
— Я внедрял рыночные отношения, — упрямо повторил Аржанников и насыпал перед ней холмик шоколадных конфет.
— Придется сделать кофе, — вздохнула Эльга.
Они перешли в часть комнаты с плетеной мебелью. Игорь одернул свитер цвета преющего салата — радушие секретарши его удивило. Кофе именно для него? Не из-за конфет же.
— Эльга, когда я разбогатею, подарю тебе букет гладиолусов с кофейным запахом.
— Разве такие есть?
— Вывели в Молдавии.
— И когда ты разбогатеешь?
— Мне кажется, что в этом году.
— Почему именно в этом?
— Год выглядит, как денежная сумма — 2000.
