— За иностранца.
— Латентная проституция.
— Что значит «латентная»?
— Скрытая, так сказать, одноразовая.
— Но почему «проституция»?
— Девица продает свое тело за рубеж.
— Она же выходит замуж!
— По любви? Через агента? Ради сытого житья?
Разговор оборвался. Лузгин видел в ее лице заметное разочарование. И не понимал: на днях вроде бы клялась в любви ему, а теперь вот иностранец… И это разочарование в ней как бы набухало: глаза заблестели — нет, не сердитой зеленью — блеском влажным.
— Эльга, не пойму, чем ты больна, если отключаются логика, критический взгляд на себя…
— Виталий Витальевич, эта болезнь зовется любовью.
— К иностранцу?
— К вам. С вами хочу уехать за рубеж, с вами!
Эльга вдруг опустилась на колени и поцеловала его в губы долго и сильно. Лузгин покраснел. Высвободившись, он спросил:
— Какой гадостью ты меня облила?
Дача — лишь громкий звук. Шесть соток торфянистой земли и летний домик, оседавший в коричневую податливую почву. Строил ее Виктор, первый муж, погибший в автомобильной катастрофе. Виталий же бывал здесь раза два за лето.
Ирина Владимировна окопала куст, вымыла два окна, пересадила нарциссы. Главное, нарвала ревеня — первый и самый ранний урожай. И к вечеру уехала в город.
К одиннадцати вечера разболелась голова. Ирина Владимировна давно заметила — с мужем покойным делилась, — что вопреки законам о кислороде и дыхании у нее на даче начинал болеть затылок. Постепенно боль растекалась по всей голове. Соседи объясняли это обилием озона в воздухе. Виктор же нашел причину земную: торф выделял какие-то органические миазмы. В соседнем садоводстве искали на участке воду, пробурили пятиметровую скважину — и пошел газ, способный даже гореть.
Виталий в командировке, приедет только завтра вечером. Ирина Владимировна включила телевизор: иногда он не то чтобы снимал боль, но голову как-то освежал. Девять программ. Она ткнула одну.
Фильм про любовь. Вскинутые чуть ли не к потолку голые женские ноги и голые прыгающие мужские ягодицы… Кому интересно смотреть физиологию? Подросткам? Неполноценным мужчинам? Политикам? И она ткнула другую кнопку.
Ей показалось, что телевизор не переключился. Фильм про любовь. Женские голые ноги вскинуты… Нет, переключился: мужские ягодицы вроде бы другие, почернее…
Ирина Владимировна сменила программу.
Реклама. Мужчина с таким кривым лицом, каких в жизни не бывает, ел шоколадку с нерусским названием. Какое там ел — сожрал вместе с целлофановой оберткой!..
На следующем канале давали интервью с известной артисткой, которая рассказывала, как она впервые разделась на киносъемке; другая артистка, с комплексами, раздеться постеснялась, а она вот догола. Ирине Владимировне это было неинтересно, и она вновь переключилась.
На экране стреляли. Один падал, второй, третий… А тот, кто стрелял, не падал. Дым, огонь, кровь… Еще неинтереснее обнаженной актрисы. Ирина Владимировна нажала кнопку рядом.
Опять реклама. Пива. Наливают, наполняют, насыщают… Пивной фестиваль. Королева пива. С бутылкой пива вход бесплатный. Начни день с бутылочки пива… А потом удивляются, почему каждый третий призывник токсикоман либо алкоголик.
Следующий канал показывал… Ничего не показывал — тьма. В ней — череп с горящими глазницами. Мистика.
— И это смотреть на ночь? — громко удивилась Ирина Владимировна, выключив телевизор.
Тот обычно гас не мгновенно, а с добрую минуту в центре белело аккуратное светлое пятно. Сегодня его аккуратность размылась, приняв форму серого уплывающего облака. Кинескоп, что ли, садится?
Ей показалось, что с него, с серого облака, как бы потек холод, и оно, серое облако, стало принимать иную форму… Лица? Нет, без глаз и без ушей — очертания головы. До сердечного колочения… Покойный Виктор — его лоб… Господи!
Ирина Владимировна перекрестилась и рывком накрыла телевизор салфеткой, словно огонь тушила. Надо же такому привидеться. Нечего было мистику включать.
Приняв душ, она легла спать.
Проснулась Ирина Владимировна, не поняв от чего. Сперва подумала, что на кухне лопнула одна из банок с компотом. Но тут же сообразила, что звонит телефон. Ровно три ночи. Звонки необычные, негромкие, вроде велосипедных. Неужели дочка из Хабаровска? Или Виталий из Москвы?
Не надев тапок, Ирина Владимировна прошлепала к столику у окна и схватила трубку:
— Да!
— Лузгина? — спросил женский голос, не имеющий ни выражения, ни тона.
— Да.
— Ирина Владимировна?
— Да-да!
— С вами будут говорить…
Голос пропал. Не оставалось сомнений, что Хабаровск. Ирина Владимировна ждала. Тишина на линию легла глубокая, словно телефон отключили.
Но он ожил. Голос, уже мужской, словно вздохнул в трубку:
— Иринушка!..
Ее ноги ослабели так, что тело качнулось. Ирина Владимировна бессильно опустилась на пол, на колени.
— Виктор!..
— Я, Иринушка.
— Где ты? — вырвалось у нее неожиданно, отчего тело похолодело и ей показалось, что кожа покрылась инеем.
— Иринушка, ты знаешь, где я…
— Виктор, я ж тебя похоронила, — ей показалось, что крикнула во весь голос, но вышел лишь шепот.
— Да, похоронила…
— Откуда же ты звонишь?
— Иринушка, мне тяжело, — ответил уходящий голос.
