Насчет безобидности бомжей Леденцов сомневался. Пьяницы не могут быть безобидными — долго или скоро они совершают преступление. Своим образом жизни влияют на слабые натуры и вовлекают молодежь. А сколько причиняют горя? Вчера Рябинин выезжал на самоубийство. Женщина повесилась от безысходности: муж бросил ее с тремя детьми и ушел бомжевать. Трудно кормить семью, и он нашел выход в свободе от семьи; она выхода не нашла, и тем более не оказалось выхода у детей.
Капитан остановился, чем и придержал Леденцова:
— Вот могила Лузгиной, товарищ майор.
— Простой холмик?
— Муж заказал барельеф.
У могилы стояла женщина с букетом цветов. Ее одиночество и скорбность мешали им подойти к могиле. Они переминались в стороне, разглядывая женщину. Светловолоса, молода или моложава, одежда скрыта под плащом-накидкой салатного цвета.
— Кто она? — спросил Леденцов.
— Людмила Слепцова, подруга Лузгиной.
— Тогда подойдем, — решил майор.
Они обогнули ряд свежих захоронений и приблизились к могиле. Глянув на милиционеров, женщина положила цветы на еще не высохший холмик и пошла к воротам кладбища.
— Даже не кивнула, а ведь меня знает, — обиделся капитан.
— Где-то я видел ее, — задумался Леденцов.
— Наверное, допрашивали.
— Допрашивал Рябинин.
— Значит, видели на похоронах.
— Я не был на похоронах.
— Тогда где же?
— Вот и думаю: где же?
Когда они возвращались к кладбищенской конторе, Оладько догадался:
— В бизнес-центре, товарищ майор, куда мы ходим обедать.
— Она там тоже обедает?
— Работает референтом.
— Значит, там, — согласился майор.
Они зашли выпить по чашке кофе: считалось, что здесь оно как в Турции. Для желающих предлагали и по-гречески — крохотную чашечку крепчайшего кофе в один глоток следовало запить холодной водой. Официант, с внешностью музыканта филармонии и манерами полового из трактира, объяснил, что глупо приходить в кафе и занимать столик ради пары чашек кофе.
— Виталий Витальевич, я впервые с вами, так сказать, в питейном заведении, — сказала Эльга.
Ее глаза сияли зеленой радостью. Лузгин вспомнил выражение «тоска зеленая». Пожалуйста, вот радость зеленая. Редкие посетители кафе на Эльгу поглядывали. Еще бы: глаза не просто зеленые, а большие, как ожившие изумруды. Лузгин вдруг нашел в ней сходство с березой из-за сочетания зеленого с белым и светло-пепельных волос с зеленью глаз.
— Виталий Витальевич, теперь вы свободны, — фальшивым голосом объявила Эльга.
— Не прошло и сорока дней, — укорил он.
— Я так, вообще…
— И свободен для чего?
— Хотя бы для Америки.
— Эльга, я не способен бросить Россию.
— Россия — это страна дураков, — выпалила она.
— Ага, а мозгов из нее утекает столько, что всему капитализму хватает.
— Вы же сами поносили теперешних политиков…
— За дело. Чтобы завоевать симпатии граждан, горе-демократы обратились к человеческим инстинктам: религии, национальному достоинству, алкоголю и сексу. Дорогая, но демократы — это еще не Россия.
Им принесли крабовый салат в вазочках, украшенный веточками петрушки. Свиной лангет был постным и белым, как куриное мясо. Апельсиновый сок в узких бокалах оказался почему-то тоже белым, под цвет лангета.
Лузгин натянуто улыбнулся и приглушил голос:
— Эльга, осмий не у тебя ли?
— С чего вы так решили? — вспыхнула она, вернее, зелень глаз просекла мгновенная металлическая искра.
— В Америку же надо с чем-то приехать…
— У меня есть с чем приехать и без осмия.
— С теми же?
— С вами.
Лузгин вздохнул. К его крепкому волевому лицу вздохи не шли. Но на маленькой эстраде квартет заиграл Гайдна… Эльга вдруг увидела, как звуки музыки окончательно смяли его лицо, сделав почти неузнаваемым. И она поняла другое: любил он жену или не любил, но горе у него истинное.
— Виталий Витальевич, вы не должны сильно переживать.
— Почему?
— Всем известно, что отношения с женой были прохладными.
— Я жалел ее.
— Это же не любовь.
— Не уверен, что любовь выше жалости.
Официант принес кофе. От этого ли напитка, от того ли, что волна жалости схлынула, но к лицу ученого возвращалась сила. Даже на лоб легла поперечная волевая морщинка. И Эльга вспомнила, может быть, не к месту:
— Виталий Витальевич, вас в лаборатории считают злым…
— Правильно считают.
— Вы — злой?
— Они не понимают, от чего моя злость.
— А от чего?
— От бессилия: не могу повлиять на ход работы, на завлаба, на жизнь и на мир.
— А если влиять не злобой, а добротой?
— Слишком много глупости, она доброте не поддается.
Лузгин спохватился: разве этих слов ждала от него девушка? Разве он имел за душой те слова, которые она ждала? И вообще, знает ли он эти слова? Смысл своей жизни он свел к работе: любимой, интересной, сжигающей… Но иногда приходило ощущение какой-то потери: не существует ли, кроме работы, еще что-то неуловимое, им упускаемое?
— Мне кажется, он погибнет, — сказала Эльга.
— Кто?
— Игорь.
Лузгин только подивился женской логике, от доброты и глупости перешедшей к Аржанникову. Впрочем, доброта и жалость из одного гнезда.
— Парень он неплохой, но имеет, я бы сказал, дамский недостаток: полно гонора и никакой гордости.
— Все хотел разбогатеть…
— Он и разбогатеть хотел не по-мужски.
