Наконец голод был утолен. Теду вспомнились все перипетии сегодняшней охоты и унизительное чувство своей беспомощности. Оно было столь острым, что испытывать его и в дальнейшем Тед не собирался.
— Отлично стреляешь, — дружески заметил он сидящему рядом Нойджелу. — Тебе только огонь надо чуток подкорректировать.
Это было правдой. Тед немного разбирался в огнестрельном оружии, и то, что Нойджел ранил зверя в бедро, указывало на его посредственное владение навыками стрельбы: несколько дюймов в сторону, и олениха разгуливала бы сейчас в лесах, а не подставляла свои бока жару костра.
— Ты имеешь в виду пламя? — совершенно серьезно спросил Нойджел и ткнул несколько раз длинной палкой в костер, чтобы сбить напор и высоту игривого огня.
Этот ответ несколько озадачил Теда: следовало ли оставлять столь опасное оружие, как пистолет, в руках глуповатого подростка?
— Дай мне пистолет, — сказал он, протягивая к Нойджелу руку.
— Не дам, — тот накрыл ладонью область сердца: судя по всему, пистолет был спрятан во внутреннем кармане пиджака. — Это было бы крайне безответственно с моей стороны.
— Ты что, не доверяешь мне? — Тед почувствовал, что у него, похоже, не получится добиться своего, и это его разозлило. — Да я сплю с твоей сестрой!
— Это очень ответственно с твоей стороны, спасибо. Но отдать тебе пистолет было бы действием безответственным.
Тед был поражен серьезностью и убежденностью, с которыми подросток отказал ему в праве быть главным.
«Ну и семейка! Эдак они меня еще и пристрелят однажды!» — От этой мысли Тед поежился.
Он поднялся на ноги и бросил, стараясь как можно сильнее задеть оппонента:
— Ты смешон! Хотя, конечно, и не на свой собственный взгляд. Дай, говорю, пистолет!
Тед схватил Нойджела за левое плечо, пытаясь развернуть его к себе и за счет неожиданности и доминирующей позиции заставить его расстаться с оружием. Однако мальчишка оказался не робкого десятка. Он ловко вскочил на ноги и бесстрашно уперся своей выпяченной грудью в грудь изумленного Теда. Несколько секунд они отчаянно толкались, не решаясь пустить в ход кулаки. Какая-то неведомая сила заставила Теда отступить. Он резко обернулся: как он и ожидал, позади стояла Линта, ранее отказавшаяся спуститься к ужину.
«Я что, тоже теперь чувствую ее, как чувствуют друг друга члены этого бесовского клана? У меня и с остальными будет этот невидимый «контакт», эта непостижимая «связь»? Может, еще и мыслями с ними, не приведи Господь, обмениваться начну? Не иначе проделки дьявола!..»
За то мгновение, что эти мысли пронеслись в его сознании, Линта успокаивающе и ободряюще заулыбалась — во всяком случае, это выглядело именно как попытка успокоить и ободрить его своей улыбкой. Тед же остолбенел и задрожал. Он не понимал, что с ним: впервые в жизни он столкнулся с улыбкой, на которую хотелось ответить не улыбкой, а кирпичом.
«Это все, должно быть, моя боязнь семейной жизни. Я не готов к ней. Вернее, не создан для нее. Не приспособлен. Это нервы…»
На его лице проявилась робкая ответная улыбка, но тут же и угасла. Он всхлипнул и, поколебавшись секунду, бросился в дом.
Как и любого родителя, Миллера-старшего несколько беспокоило, что Тед не спешит с созданием семьи. Позже это беспокойство переросло в тревогу, которая в итоге уступила место обреченности.
Отец мог многое понять — нежелание учиться, нежелание совершенствоваться, нежелание ходить на выборы, нежелание видеть в нем пример для подражания. Но чтобы молодой, симпатичный и здоровый мужчина сознательно становился отшельником — с подобным он мириться не желал.
— Одиночество — не порок, папа.
— А всеобщее одиночество? — парировал отец: подобные доводы звучали убедительно для Теда, но не для Миллера-старшего.
На это Тед лишь болезненно морщился и угрюмо утыкался в компьютер. Отец с не менее мрачным видом созерцал потолок.
— Я не понимаю, — спустя несколько минут назойливой песней комара вновь звенел его голос. — Неужели одиночество так привлекательно?
— В одиночестве тоже есть свои преимущества… — отвечал Тед и, помолчав, добавлял: — Но их мало.
— Да, но… это уже эпидемия! Настоящая эпидемия одиночеств! Понимаешь, твоя жизнь — это даже не жизнь холостяка. Ты — отшельник. У холостяка хоть какое-то подобие личной жизни. У него хотя бы есть подружка, которую он то любит, то бросает.
— Вот-вот — то любит, то бросает… И кому нужна такая суета?
— Сердцу.
— Шутишь.
— Вовсе нет. Сердцу нужно томиться. Сердцу нужно скакать. Это держит его в тонусе.
— Прямо комплекс упражнений для сердца…
— Конечно. Есть упражнения для ума — чтобы ум был острым. А есть и для сердца — чтобы оно не забывало, в чем его предназначение.
— А в чем его предназначение? У ума, понятно, — думать. А у сердца?
— У сердца — чувствовать.
— Чув-ство-вать… — произносил Тед с выражением.
Ему нравилось, как звучит это слово. Но чувствовать самому не хотелось. Чувствовать — это работа. Это труд. Чувствовать Теду было лень.
— Сынок, может, тебе отказывают в этом… кхе-кхе… сексе?
— В сексе мне не отказывают. Отказывают в любви.
