— Кроме содержимого сейфов у нас брать нечего. Тогда, посудите сами, зачем содержать лишних людей?
— Ваши соображения мне понятны, — сказал Кирпичников. — У вас есть опись находившегося в сейфах?
— Конечно.
— Будьте любезны подготовить ее.
— Я подготовлю, но прежде мне надо взглянуть, что в сейфах осталось.
— Господин Рейнбот, в последние дни кто-либо интересовался Электрической компанией, замечали что-либо странное, выбивающееся из привычного течения жизни?
— Пожалуй, нет, — с сомнением в голосе произнес хозяин.
— Но, может, все-таки что-то было?
— Увы, нет.
— Юлий Анатольевич, — Кирпичников поправил очки, за которыми блеснули огоньками раздражения глаза, — ваше право мне ничего не говорить, но потом, когда посыплются на вас неприятности, учтите, что я вас предупредил.
Рейнбот, вместо того чтобы возмутиться словами какой-то ищейки, втянул голову в плечи и отвел взгляд.
— Я вам все сказал.
Сергей Павлович положил на стол перед собою шесть папок, в которых находились собранные документы по делам о вскрытии сейфов в компаниях, трестах, магазинах. Седьмая пока была пуста и ждала своего часа. Везде на охране находился один сторож, имевший при себе оружие: в одних случаях ружье, то ли трехлинейку, то ли системы Бердана, в других — револьверы марки «Наган» образца 1895 года. Никто из охранявших не сумел воспользоваться предоставленным огнестрельным средством защиты. Сторож привязан к стулу, на голову натянут мешок, предварительно сунут в рот кляп. Протокол.
1918 года, июля 17 дня, в гор. Петрограде. Я, Уголовного розыска начальник первой бригады Громов, на основании ст. Правил о местностях, состоящих объявленными на военном положении, допрашивал нижепоименованного, который объяснил:
«Зовут меня Иван Григорьев Неродов. От роду имею 48 лет, вероисповедания православного. Звание мое — крестьянин Рязанской губернии, Касимовского уезда, Бетнинской волости, д. Рудаково. Проживаю в гор. Петрограде, на Мало-Охтинском проспекте, дом 10, в доходном доме Новгородского десятинного монастыря, состою сторожем при Кинешматорге.
В ночь на 16 июля я нес службу, будучи сторожем, и находился в каморке, предназначенной для сторожей. Обход порученного мне здания я проводил каждые полчаса, часы висят на стене каморки. Приблизительно в начале второго часу ночи я собрался на очередной обход, когда услышал какой-то шум. Из-под входной двери потянуло дымом. Я открыл дверь и получил удар в лоб, упал, лишившись чувств. Когда пришел в себя, почувствовал, что голова чем-то закрыта, руки привязаны к телу, а сам — к стулу. Бандитов не видел, мешал мешок. Начал прислушиваться к голосам, но ничего не мог разобрать. Голосов было то ли шесть, то ли семь. Потом они смолкли. Утром меня нашел сменщик. Более показать ничего не могу».
Второй протокол походил на первый:
«Протокол.
1918 года, июля 3 дня, в гор. Петрограде. Я, Уголовного розыска начальник Первой бригады Громов, на основании 23 ст. Правил о местностях, состоящих объявленными на военном положении, допрашивал нижепоименованного, который объяснил:
«Зовут меня Степан Федосеев Власюк. От роду имею 58 лет, вероисповедания католического. Звание мое — крестьянин Киевской губернии, Бердичевского уезда, Мало-Чернякинской волости, с. Овечачева. Проживаю в гор. Петрограде, в доходном флигеле по Обводному каналу, дом 51, состою сторожем при кожаном заводе Ильина.
В ночь на 3 июля заступил на дежурство сторожем. Один раз в час я обхожу помещения здания с проверкой, закрыты ли двери, не разбиты ли окна. В коридоре первого этажа кто-то ударил меня по голове. Очнулся связанным у стены в том же коридоре, голова закрыта холщовой тряпкой. В голове так шумело, что не слышал голосов нападавших. Потом наступила тишина, я начал выпутываться из веревок, которыми вязаны были мои руки. Когда освободился, бросился к телефону и телефонировал хозяину. Через полчаса приехал хозяин. Добавить ничего не могу, никого не видел и плохо слышал».
Примечательным в допросных листах было следующее обстоятельство. Формально ко всем гражданам столицы могло быть применено распоряжение о военном положении, это несмотря на то, что линия фронта откатилась за Варшаву. Председатель Правительства Керенский, памятуя о событиях прошлого года, не имел доверия ни к рабочим Петрограда, ни к войскам гарнизона. Именно поэтому Александр Федорович хотел иногда применять довольно жесткие меры к бунтовщикам, забастовщикам и провокаторам. Втайне он распорядился формировать батальоны Национальной гвардии, подчинение напрямую ему, наделенному диктаторскими полномочиями.
И так все свидетели: «ничего не видел, ничего не слышал», только один смог показать, что голосов было шесть и два прозвища: Лупус и Ваньша. В сохранившейся от прошлогоднего пожара картотеке таких прозвищ не встретилось.
