— В тот же день между мной и сестрой произошло объяснение, при котором присутствовал и Алексей Иванович. Это было неприятно. На повышенных тонах пытались потребовать, чтобы я сочетался узами брака с Лизой, но в мои планы такой поворот дела не входил. — В голосе Шляхгина звучало негодование. — Вы же понимаете, господа, что я слишком молод для брака, мне только двадцать лет. После этого я перестал бывать у сестры. Меня оскорбляли их непрестанные разговоры на эту тему.
— Алексей Иванович тоже настаивал на женитьбе?
— Нет, нет, — замахал руками молодой человек. — Господин Рыжов хоть и потворствовал желаниям моей сестры, но сам был не прочь завести роман на стороне, именно поэтому охотно разъезжал по делам. Он служил в юридической комиссии Царства Польского. Ему довольно часто приходилось посещать Варшаву, где он отдавался запретным удовольствиям. Ведь в Петербурге он был тише воды и ниже травы, во всем соглашался с Марией.
— Почему же госпожа Дмитриева переехала к вам?
— Это было обоюдное желание. Мы были охвачены всепоглощающей страстью.
— Я понимаю.
Путилин побарабанил пальцами по столу и выжидающе посмотрел на молодого человека.
— Завтра я должен ехать домой в Екатеринослав. Я пообещал сестре, что перед отъездом зайду за письмами к батюшке, но мне не хотелось получать очередную порцию нравоучений, поэтому вчера я послал ей письмо.
— Что вы написали?
— Сейчас я понимаю, что допустил невероятную глупость, я не должен был так грубить. Но я был очень раздражен… Я написал, что не имею никакого желания прощаться, тем более везти батюшке ее пасквили, и что вообще не хочу их впредь знать.
— Вы чувствуете свою вину за содеянное?
Шляхтин выпрямился и покраснел.
— Ни в коей мере. Мы живем, слава богу, не в восемнадцатом столетии. Мораль моралью, но времена меняются. Мы с Лизой так решили, выбрали свой путь.
— Извините, господин Шляхтин, — Иван Дмитриевич прошелся по комнате, разминая ноги. — Но с такими мыслями можно дойти и до оправдания любого преступления.
— Господин э-э…
— Путилин.
— Господин Путилин, я не покушаюсь на законы, но мужчина вправе выбирать для себя тот образ жизни, который ему по сердцу.
— Хорошо. Теперь нам надо поехать на квартиру, где про-1 изошло несчастье.
Ивану Дмитриевичу стал неприятен этот самовлюбленный молодой человек, ставший убийцей волею случая. Нет, пожалуй, не волею случая, а вследствие пороков своего воспитания.
У двери в квартиру, располагавшуюся во втором этаже, стоял полицейский. Он вытянулся при виде стольких важных персон и хорошо поставленным голосом доложил об отсутствии происшествий.
— Так зачем тогда мы сюда явились? — иронически сказал Путилин, обращаясь к приставу, и тот метнул злой взгляд в сторону не в меру ретивого подчиненного.
В гостиную, где в кресле у темной шторы сидел убитый, никого не допускали. Ждали товарища прокурора, поскольку прокурор был в отъезде.
Стол, накрытый белой скатертью, пятном выделялся в неровном свете свечей.
— Ссора и последовавшее за ним несчастье произошли здесь, в гостиной, — произнес вполголоса пристав, словно боялся потревожить навечно заснувшего хозяина.
— Прошу вас, — обратился к нему Иван Дмитриевич, — пусть все выйдут на четверть часа. Я хочу осмотреть место убийства, но прежде чем я осмотрюсь, приведите Шляхтина. Я хотел бы задать ему несколько вопросов.
Пристав распорядился, а сам отошел в дальний угол, чтобы не быть помехой Путилину.
— Порфирий Степанович, — обратился к задержанному начальник сыскной полиции, — где вы стояли, когда достали револьвер и выстрелили?
Молодой человек подошел к столу и скользнул равнодушным взглядом по неподвижной фигуре статского советника.
— Здесь. Господин Рыжов схватил свою трость и ударил меня ею по плечу. Из той двери, — указал он рукой, — выглянула Катя, кормилица младшего сына Марии. Я попятился к двери и попытался достать оружие, которое так некстати застряло в кармане. Он шел на меня, а я кричал, что буду стрелять. «Не посмеешь», — кричал он в ответ. Тогда я выстрелил, чтобы его напугать. Алексей Иванович продолжал размахивать тростью, и мне показалось, что он собирается меня бить. Я выстрелил второй раз от двери и убежал.
— Значит, вы стреляли два раза?
— Да, два.
— Второй раз вы намеренно стреляли в господина Рыжова?
— Что вы, я просто нажимал на спусковой крючок, притом на бегу, и стрелял наугад. Не мог я в него попасть.
— Как вы тогда объясните, что он мертв?
Порфирий возбужденно замахал руками:
— Это не я, не я! Я не мог попасть в него, не мог. Это не я убил его!
Путилин кивнул приставу, чтобы тот увел Шляхтина, и снова внимательно осмотрел столовую.
Убитый находился в кресле. Рядом на полу виден был след первой пули. Вторая попала ему в руку.
— Хотите разгадать загадку? — спросил Путилин пристава.
— Какую?
— В револьвере сколько стреляных камор?
— Две.
