— Прошу вас объясниться, батюшка, я намеков не понимаю…
— Изволь… Я знаю, что ты решил сегодня провести ночь в этом доме… Так? Ведь я не ошибаюсь?
— Нет, вы не ошибаетесь.
— Это предприятие глупо. Лучшие умы признавали и признают, что на свете не все так просто, как кажется глупцам… Есть такие тайны природы, перед разгадками которых наш разум бессилен.
— Словом, батюшка, — досадливо перебил Антон, — вы верите в привидения и хотите предупредить меня «как отец», что общение с ними не совсем безопасно.
— Именно не совсем безопасно… C’est ie mot[2], — подхватил старик, делая особенное ударение.
— На это я позволю себе заметить, что вы напрасно трудитесь сообщать мне это, наши взгляды на этот счет разнятся.
— Да ты знаешь ли, — горячо начал Николай Прокофьевич, — что дом этот во всяком случае есть притон чего-то недоброго.
— Вот это-то недоброе мы со следователем и решились разоблачить.
— Разоблачить? Гм!.. Это глупо… Я как отец желаю тебе добра и поэтому предупреждаю… Наконец вспомни, что ты человек нервный и впечатлительный. Твой невольный испуг, может иметь серьезные последствия.
— Вы напрасно трудитесь, батюшка… Если я решил что-нибудь, то так и сделаю…
Николай Прокофьевич поднялся. Глаза его сверкали угрозой, губы побелели, а нижняя дрожала.
— Вспомнишь мои слова, что ты поплатишься за это, — сказал он с какой-то странной угрозой и вышел.
После его ухода Антон постоял посреди комнаты в глубоком раздумье. Все прежние подозрения его смутно всколыхнулись, и какой-то тайный инстинкт подсказывал ему, что они справедливы, что его отец — недобрый человек. В особенности странными показались ему этот внезапный визит и совершенно необъяснимый яростный взгляд. Что значит: он пришел предупредить его как отец?!..
Невольный вздох вырвался из груди молодого человека. Он чувствовал на душе сегодня такую тяжесть, как никогда
— Ушли! — ответил старик таким голосом, будто говорил про какого-то распутного, отпетого человека.
Антон отказался отчая и стал собираться. Сборы эти начались с осмотра двух револьверов. Несколько раз он глядел на окна напротив; они были черны, как сама ночь.
«Да, не время, — подумал Антон, — ведь оно появляется ровно в полночь, а теперь еще только половина. Следователь и агенты уже, вероятно, собрались в соседнем доме. Пора!»
После разговора с сыном Николай Прокофьевич быстро сошел вниз и, накинув шинель, вышел из подъезда. Слуга едва успел закрыть за ним дверь, как к подъезду подкатил извозчик и умчал вышедшего графа. Ехали очень быстро, но Николай Прокофьевич все торопил его, соблазняя новыми и новыми прибавками на водку. Ехали они всё окраинами.
Шумный город, над которым висело зарево электрического света, оставался в стороне. Дорога была превосходная. Белый снег искрился при блеске луны, полозья слегка посвистывали. Был небольшой мороз.
— А вам на Путиловку зачем, барин… в гости или по делу? — осведомился вдруг извозчик.
Николай Прокофьевич вздрогнул.
— А тебе зачем знать, болван? — рассердился он.
— Да поедете ли назад?.. А то у меня лошадь хорошая, я и назад свезу.
— Ага! — сказал Николай Прокофьевич и, словно успокоенный, запахнул полы шинели. — Нет, назад не надо.
— Значит, там останетесь?..
— Да, там и останусь…
— Эко горе! — посетовал извозчик. — Порожнем-то оттуда далеко!
— Ничего, подцепишь седока, — сказал Крушинский и плотнее закутался в шинель, так что виднелась одна шляпа, надвинутая на воротник.
Местность делалась все безлюднее и глуше. Строения пошли деревянные и заметно мельчали. Но вот откуда ни возьмись неожиданно вырос громадный каменный дом. Он стоял, несколько отступив от своего ряда, и поражал при свете луны своим гигантским черным корпусом.
— Стой! — сказал Крушинский извозчику и, расплатившись, пошел к дому.
Ни в одном из окон не было видно огня. Громада казалась бы необитаемой, если бы около некоторых форточек не висели какие-то тряпки, очевидно выставленные на просушку.
На крыше каркали вороны, и резкий звук их голосов далеко откликался в поле, растянувшемся позади дома, и по всей пустынной улице.
— Ишь тоже, барин, а куда заехал, — пробормотал извозчик, круто поворачивая назад, и, стегнув лошадь, исчез во мраке.
А барин уже вошел в ворота и уверенным шагом ступил на большой грязный двор, потом повернул налево к подъезду с покренившимся козырьком и вошел на узкую лестницу. Тут он чиркнул спичкой и стал осторожно подыматься по скользким грязным ступеням.
Подыматься пришлось, впрочем, невысоко, всего до второй площадки. Тут была простая дощатая дверь с наколоченными почему-то во всю длину железными полосами, что придавало ей вид большой солидности, и с проставленным мелом девятым номером. Крушинский ударил ее три раза сапогом и принялся ждать. Отворила какая-то толстая женщина средних лет, фигура которой походила на репу, положенную на тыкву. Она сильно хрипела и, видимо, двигалась с трудом.
— Дома Иван Трофимович?
