СИЯВУШ МАМЕДЗАДЕ
ИСКАТЕЛЬ ИСТИНЫ
СТРАНИЦЫ ЖИЗНИ МИРЗЫ КАЗЕМ-БЕКА
ПОЭМА
От автора.
Поэма, предлагаемая вашему вниманию, родилась неожиданно. О Мирзе Казем-Беке, корифее российского востоковедения, ученом с мировым именем, у меня были достаточно общие сведения. Случилось так, что доктор филологических наук, известный литературовед Вилает Гулиев предложил мне перевести на русский язык свою монографию, посвященную Казем-Беку. Приступив к переводу, я всецело был захвачен драматичной, яркой и поучительной судьбой этой незаурядной личности. В духовном мире Казем-Бека, принявшего пресвитерианство, вопреки воле своего отца, вопреки традиционной вере своих сонародников, скрестились два полюса, две великие цивилизации, Востока и Запада, и это свидетельствует о высоком, драматичном напряжении внутренней жизни, образно говоря, о "вольтовой дуге", проходившей через его сердце и разум. Несмотря на все невзгоды и поношения, выпавшие на его долю за это "вероотступничество", Казем-Бек как крупнейший знаток мусульманского права в российской науке, объективно сослужил добрую и благую службу своим правоверным соотечественникам, дав жизнь книгам по шариату, толкам ислама и уставам, регламентирующим широкий круг вопросов. К сожалению, люди, склонные судить предвзято или радикально, и поныне видят в Мирзе Казем-Беке, подвижнике науки и просвещения, только лишь "выкреста", отвернувшегося от ислама. О патриотизме Казем-Бека, его искреннем радении о тюркоязычных народах империи, говорит тот факт, что и в Казанском, и в Петербургском университете он всемерно стремился привлечь к высшему образованию молодежь из мусульманского населения; среди его учеников и единомышленников можно встретить имена татарских, казахских, азербайджанских ученых; их число могло бы быть больше, если бы не препятствия, чинимые царской бюрократией и предубеждением к "иноверцам". Словом, я переводил монографию Вилаета Гулиева как волнующее повествование о жизни и творчестве феноменального ученого, которого судьба сводила с блистательными личностями, деятелями самых разных направлений и поприщ, в числе которых юный Лев Толстой, Пушкин, Чернышевский, Лобачевский, Некрасов, Шейх Шамиль... Я уж не говорю о светилах мирового востоковедения. Мне виделись в этих встречах и эпизодах почти готовые сюжеты. Оставалось домыслить, дополнить воображением возможные версии и подробности. И я считаю долгом выразить самую искреннюю признательность Вилаету Гулиеву, чья монография подвигла мою скромную музу на труд, который перед вами.
Когда это краткое вступление было уже написано, как по мановению волшебной палочки, на стол мой легла книга профессора Атабабы Рзаева "Тернистый путь, начавшийся с Дербента", - ее передал в мое отсутствие неожиданный посетитель, не заставший меня дома. Им оказался мой близкий родственник Эльшан Гасанов. О том, что Агабаба
Рзаев внес значимый вклад в исследование творческого и научного наследия Мирзы Казем-Бека, я уже знал из монографии В.Гулиева, и, работая над поэмой, прочел книгу А.Рзаева "Мухаммед Али Мирза Казем-Бек". Теперь же передо мной оказалось первое художественно-документальное произведение о выдающемся ученом, и я с увлечением приступил к чтению, нисколько не сожалея, что моя торопливая муза лишилась пальмы первенства...
Сиявуш Мамедзаде
АСТРАХАНЬ. ВСТРЕЧА С ОТЦОМ.
...И он вступил в отцовские покои,
Заблудший сын в глазах шейхульислама,
Искавший правды у чужого храма.
"Где видано позорище такое!
И для того ли путь вершил я в Мекку,
В Медине жил, вникая в мудрость сур,
Внушающих любому человеку
Заветы милосердья и добра!
...А все Европ тлетворные ветра!
(Седых бровей насупленных прихмур
Пытался скрыть душевное смятенье)
Ему вдолбили ересь макферсоны,*
Залетные заморские персоны,
Сказалось здесь шайтана наущенье,
Речей лукавых подслащенный яд!.."
Отец встает. И, пряча влажный взгляд,
Он запирает дверь. Никто не смеет
Вмешаться в предстоящий разговор.
А сын молчит. Он так отца жалеет,
Навлекший на фамилию позор!
Старик поднялся. Перед ним преграда Незримая восстала, как стена,
Мрачила тень душевного разлада
Его лицо. Шла тайная война:
Любовь и вера в нем схлестнулись люто.
"Мой сын - муртед... отступник... О, Аллах!..."
И страшная, мучительная смута
Читалась в отуманенных глазах.
Слуга Аллаха, подавляя страх,
Вновь устремился, как безумец, к сыну,
Обнял, дрожа, поцеловал в глаза,
И в лоб, и в щеки... Бурная гроза
Вдруг оросила чахлую пустыню,
И к голове приникла голова...
Рыдали безутешно оба - два.
...Но вдруг отец зачем-то отлучился.
Донесся плеск струящейся воды.
Вернулся вновь. По блеску бороды
Сын догадался, что старик умылся...
Сын уязвлен. "Я для него поганый...
Я для него отрезанный ломоть..."
Любви к отцу не в силах побороть,
Сын уходил с кровоточащей раной.
Они расстались. Мохаммед Али
Понуро брел по набережной Волги.
Извозчики, кареты, корабли
Маячившие в дельте невдали,
Попы и муллы, шапки и ермолки,
Разноязычный, разношерстный люд,
Траву жующий с важностью верблюд...
Он вспоминал недавние событья...
Его пытались недруги убить,