– Пожалуй, – признал я. – А в каком заведении можно было бы провести вечер, никого не напугав мануфактурной одеждой?
– В «Индейской тропе», например.
Кажется, мальчик из обслуги это место называл…
– Индийская кухня – это здорово, – признал я.
– Вы были в Индии?
– Нет, – признался я. – Но еду их пробовал.
– Только там не индийская, там индейская, – хихикнула девушка. – Там даже повар – настоящая краснокожая женщина. Из Индии, да не той – из Вест-Индии.
– Схожу, – согласился я. – А…
– Я, кстати, туда тоже хотела заглянуть вечером.
Начало было многообещающее. Мы обменялись понимающими улыбками, я, не торгуясь, расплатился и вышел из магазина. Одежда и впрямь была дешевой, и загодя накопленное раздражение начало таять.
Прогресс все-таки не остановить. Надо пользоваться его плодами.
Прогулявшись по улице, я обнаружил какую-то лавку, заполненную в основном молодежью. Продавали тут всякую ерунду – раскрашенные печатные плакаты с лицами каких-то популярных личностей, дешевые гитары и лютни, тоненькие цепочки из плохого железа и прочую отраду обеспеченных юнцов. И все же тут я нашел два последних штриха к портрету – кожаную куртку, косо застегивающуюся на десяток костяных пуговиц, и латунный значок с надписью «Я – скользкий тип». Подобную дрянь таскали школяры и всякие бедные художники, рисующие портреты на улицах.
Усмехаясь про себя, я нацепил значок прямо на куртку. Да, я скользкий. Ну кто подумает, что Ильмар станет ходить со своим прозвищем на груди?
А все-таки, кто я, художник или поэт? Подумав, я решил, что стану скульптором. Труднее проверить мое умение, а то художнику в любой миг могут подсунуть бумагу и стило. В свои способности сочинять стихи я вообще не верил.
Избавившись от моряцкой одежды и плаща самым простым и естественным образом – кинув все тряпки кучке нищих, ошивающихся вокруг дешевой распивочной, – я зашагал дальше. За моей спиной шел энергичный дележ одежды. Скоро весь маскарадный костюм моряка Марселя окажется разобранным пятью доходягами, а через пару ночевок на улицах превратится в грязные, мерзкие тряпки. Никаких следов.
Настроение стремительно улучшалось. В каком-то случайном кафе я перекусил жареной телятиной с пивом – пиво оказалось хорошим, не то что амстердамское, которое пить – все равно что напиться воды из их Амстеля. Где-то невдалеке, на храме, часы отбили три. Я подавил невольное желание пойти на звук – с моими-то грехами лучше Сестре без посредников молиться. Но время до вечера занять стоило. Глупо было бродить без толку по холоду, еще нелепее сидеть в гостинице, а напиваться, учитывая многообещающий вечер, – тем более.
И тут решение нашлось само собой. Я вышел к лионскому театру, где как раз начиналось представление. Людей было немало – может, и впрямь хорошая труппа? А давали мольеровского «Тартюфа», вещь при должном умении актеров весьма смешную.
Я зашел.
Театр оказался приличный, видно, искусства в Лионе, как, впрочем, и по всей галльской провинции, пользовались покровительством властей и благосклонностью богатой публики. И труппа, хоть ни одного громкого имени среди актеров не было, играла славно. Актер, игравший Оргона, так ловко отвлекал зрителей голосом и мимикой, что все время казалось – он и впрямь знает Слово, на котором припрятан ларец с документами Аргаса. А сцена во втором действии, где мерзавец Тартюф убеждает Оргона дать ему Слово и переложить на него ларец, была сыграна поистине великолепно. Мне вспомнился короткий диалог покойного брата Рууда и епископа: «Мы узнаем интервал и двигательную фазу Слова». Конечно, то, что Слово не только произносят, я и раньше знал. Но только тут, глядя на движения актеров, я понял все, что имелось в виду. Чтобы открыть проход в Холод, спрятать туда что-то или достать, нужно произвести и несколько жестов, и звуков, слив все воедино… в красивое, плавное,
Думаю, великий комедиант действительно знал Слово. Не зря же роль Оргона писал под себя… Я представил, на что была похожа комедия, когда в ней играл сам Мольер. Наверное, он старался представить это ловкостью рук – как сейчас актер пытается выдать за подлинное Слово свое мастерство престидижитатора.
Удивительно. Смотрят люди спектакль, смеются над неуклюжими попытками Тартюфа научиться Слову и не понимают, что под маской насмешки спрятана правда.
Интересно, а можно было, наблюдая за самим Мольером, научиться Слову?
Потом меня отвлек монолог Оргона – уж очень с чувством был исполнен.
Публика внимала. Ни у кого здесь, конечно, Слова не было. Но надежда-то никогда людей не оставляет! И каждый, наверное, думал: «Уж если узнаю Слово, то никому, никому – ни жене, ни сыну, ни лучшему другу»…
