В июле 1969 года британская теннисистка Энн Джонс приняла участие в чемпионате, который стал самым знаменательным в ее спортивной карьере. Выйдя в финал Уимблдонского турнира среди женщин, она играла против Билли-Джин Кинг, на тот момент уже трижды призера, а следовательно, фаворита. И тем не менее, поединок длился три сета; после того как Билли-Джин Кинг при подаче совершила двойную ошибку и проиграла очко, Энн Джонс вышла победителем. Приняв участие в тринадцати Уимблдонских турнирах, она наконец осуществила свою мечту. Принцесса Анна вручила спортсменке приз, и та подняла его высоко над головой. Зрители аплодировали, фотографы спешили запечатлеть исторический момент. Наверняка теннисистка хорошо помнит этот матч – до мельчайших деталей. Однако через сорок лет Энн Джонс в беседе о том Уимблдонском турнире призналась, что помнит соревнование смутно. «Все уверены, что я помню то выступление в подробностях и часто о нем расспрашивают, но спустя много лет я мало что помню. Полуфинал запомнился куда лучше». Теннисистка рассказала, что помнит свои ощущения после победы, помнит, что очень к ней стремилась, но совершенно не помнит, с каким счетом победила. Из BBC ей прислали видеозапись матча, и хотя дети и внуки смотрят ее с интересом, сама Энн Джонс так ни разу и не посмотрела. Очевидно, что даже воспоминания о самых знаменательных событиях личной жизни со временем тускнеют. Бол'ьшая часть того, что мы делаем, забывается. Вот мы говорим, что изучаем память, однако справедливее будет сказать: не память, а процессы забывания. Изо дня в день мы проживаем сотни моментов, которые попросту забываем.
Изучение памяти как таковой занимает огромное место в психологических исследованиях, однако чаще всего изучают либо кратковременную, либо семантическую память. Способности же вспоминать внимания практически не уделяют. Автобиографическую память можно разделить на два типа: эпизодическую память – ее составляют наши личные события или эпизоды из жизни, например, воспоминания о первом дне в новой школе – и семантическую память – это наши знания о собственной жизни и мире в целом, например, фактические знания о школе: в каком городе находилась, сколько учеников было в классе.
Чтобы разобраться в личных воспоминаниях, мы полагаемся на собственное понимание времени. Когда мы рассказываем о событиях из собственной жизни, для нас естественно их связывать, располагать на прямой времени, пояснять, как из одного вытекает другое. Еще в 1885 году философ Жан-Мари Гюйо сказал, что как современные города строятся поверх слоев более ранних цивилизаций – «живой город строится поверх уже уснувшего», – так и настоящее в наших головах перекрывает прошлое слой за слоем. Но как археологи раскапывают под современными постройками римские мозаичные полы, так и вы, если присмотритесь, обнаружите немало «руин» памяти. В момент принятия того или иного решения мы считаем свой выбор независимым от времени, в котором живем, однако с высоты прошедших лет видим: наша личная история вписывается в историю общества того времени. Если вы спросите у тех, кто решился завести ребенка лет в тридцать пять (что по меньшей мере лет на десять позже своих родителей), почему они так затянули, вам сошлются на личные обстоятельства, а вовсе не на тенденции в современном обществе. Скажут, что к двадцати пяти еще не нашли свою вторую половинку, что хотели сначала закончить институт, поездить по миру, состояться в профессии. Никто не станет говорить о повлиявших на их выбор социальных или политических факторах. Но если побеседовать с людьми старшего поколения, станет ясно: детей заводили сразу после двадцати потому, что в то время так было принято. Подобные модели поведения сложно отследить в собственной жизни. Частично – из-за того, что мы верим: наш выбор это только наш выбор, мы не зависим от мнения общества, к которому принадлежим в силу исторических обстоятельств.
