Он снова умчался, а мы постарались прибавить шагу. Вскоре Музалевский вернулся уже без лыж – воткнутые в снег, они торчали впереди, как объяснил Музалевский – за трещинами. Он впрягся в нарты, и тащить стало чуть легче.
– Скорее, – всё торопил он.
Я стала волноваться, и, судя по общему молчанию, заволновались и остальные. Если бы льды разошлись, мы оказались бы отрезанными от шхуны. И пока там поймут, что нужна помощь, между нами вполне успела бы образоваться полынья. Конечно, они притащили бы шлюпку, но на это ушла бы уйма времени. А хуже всего, если бы трещина начала расходиться прямо у нас под ногами. Наверное, все мы думали тогда об одном и том же. А Музалевский всё торопил и торопил нас. Наконец мы остановились, не дойдя примерно пару саженей до торчащих из снега лыж, и увидели трещину. Но самое ужасное было в том, что мы увидели воду – между нами и “Княгиней Ольгой” было несколько футов чистой воды.
– Чёрт, – только и сказал Музалевский.
Но в следующую секунду он уже перепрыгнул через воду и командовал с того берега:
– Трое сюда – тянуть, остальные – толкать.
Фау, Земсков и Балякин прыгнули следом. Мы перебросили им верёвку от одних нарт, они тут же ухватили, и довольно быстро мы переправили нарты с плавником через трещину.
– Барышня, смотрите, – шепнул Шадрин, тронув меня за рукав, и указал на трещину.
– Быстро! – кричал Музалевский. – Вторые нарты!
Трещина расползалась. Воды между нами становилось больше, а края льдин казались нам всё менее устойчивыми.
– Верёвки! – кричал Музалевский. – И все сюда!.. Ну! Чего ждёте?.. Все сюда!
– Барышня, прыгайте! – шепнул Шадрин.
Меня не надо было упрашивать, я прыгнула и через секунду лежала на льду рядом с нартами. Следом прыгнул Ильин, а Шадрин как заворожённый смотрел на расползающуюся трещину.
– Тихон Дмитриевич! – позвала я.
– Чего ждёшь, ворона! – кричал Музалевский. – Давай сюда! Быстро!
Шадрин как будто очнулся. И всё-таки он поддался страху: приблизившись к краю своей льдины, он вместо того чтобы прыгать, зачем-то уставился в воду. Между тем льды расползались, словно разорвавшаяся ткань.
– Да прыгай же ты, чёрт! – завопил Музалевский.
Шадрин опять как будто очнулся и, вероятно, сделав над собой колоссальное усилие, прыгнул. Не знаю, что произошло дальше – то ли он поскользнулся, то ли обломился край льдины, а может, и льдина накренилась, но только в следующее мгновение Шадрин оказался в воде. Он страшно побледнел, на лице у него застыло такое выражение, от которого мне стало не по себе, а глаза, казалось, вот-вот выкатятся на лёд. Все, не сговариваясь, бросились к нему. Но Музалевский закричал:
– Уйдите!
И ухватив Шадрина за руку, стал один тащить его на себя. Когда же в воде оставались только ноги Шадрина, Фау, а за ним все остальные бросились помогать. Наконец Шадрин был на нашей льдине.
– Ничего, – сказал Музалевский, лёжа на спине и тяжело дыша, – до шхуны недалеко.
На шхуне, похоже, услышали наши вопли и к нам навстречу бежали трое, сопровождаемые звонко лающими псами.
Между тем вторые нарты оставались на том берегу. Конечно, бросать их там не хотелось бы, тем более что верёвки были у нас. Впряглись все вместе, включая вымокшего Шадрина. Самое страшное было бы, если нарты, оказавшись в воде, потянули бы и нас за собой. Но, видимо, с перепугу мы так дружно дёрнули, что нарты благополучно перескочили трещину. И если не считать потерю плавника, который мы тут же выловили, всё обошлось благополучно. Шадрина Музалевский заставил бежать к “Княгине Ольге”, чтобы тот хоть немного согрелся. Серьёзной болезни Шадрину удалось избежать, хоть у него и держалась несколько дней температура. Кроме того, он успел отморозить пальцы ног, но тоже не сильно – его оттёрли снегом и спиртом.
Несмотря на все приключения, мы всё-таки добыли плавника минимум на месяц топки. Машинисты и кочегар не перестают вздыхать о топливе, уверяя, что угля у нас в обрез, и дай-то Бог, если мы проведём всю зиму в тепле. После зимовки нужно будет обязательно прорываться к Новой Земле за углём. Если продовольствия у нас в избытке, то с углём всё намного хуже. А тут ещё случилось такое, отчего все мы впали в настоящее уныние, и чему предтечей стал заболевший Шадрин. Но, конечно, поначалу никто ни о чём не подозревал.
Вскоре после случая с нартами капитан объявил, что ледовое поле, частью которого мы стали, движется на N. Мы постоянно меряем глубину и широты. Капитан опять говорил о том, что наш дрейф сам по себе – это вклад в науку. Наша задача – фиксировать всё, что можно зафиксировать, потому что потом по этим отметкам будут сделаны важные выводы о неизвестном до сих пор подводном течении, уносящем нас на край света. На это штурман мрачно заметил:
– Если, конечно, когда-нибудь наш судовой журнал попадёт к тем, кто сможет сделать эти выводы.
Как ни странно, но никто ничего не ответил на это замечание. И я подумала, что команда начинает терять веру в успех.
