– Допустим. Но кто же это подтвердит? Компания ваша распалась, штурман, как вы утверждаете, случайно погиб в Архангельске…
– Я могу подтвердить, – вмешался Шадрин. – Так всё и было.
– Н-да… – снова сказал он. – А вы в курсе того, что идёт война?
– Да, мы слышали об этом… – пролепетала я.
– И на том спасибо…
Он замолчал и как будто о чём-то задумался. Мы ждали. Наконец он сказал:
– Так где же ваши ценные… виноват, бесценные материалы?
Мы указали на жестянки, которые принесли с собой и которые теперь громоздились на полу. Он посмотрел на них через стол.
– Что ж… Оставьте их здесь. Хотя… хотя, скорее всего, это никому не нужно сейчас.
– Как… не нужно? – я не хотела верить своим ушам.
– Как? Очень просто… Идёт война… внутри страны тоже… неспокойно… Да и кто же поплывёт сейчас туда, кроме сумасшедших вроде капитана Дубровина?.. Впрочем, Нансен, кажется, интересовался этой историей. Может быть, он и купит… Если, конечно, бумаги действительно, как вы говорите, бесценные!
Я только молча смотрела на него, вытаращив глаза. Он поймал мой взгляд и снова чуть заметно усмехнулся.
– Вот сейчас видно, что вы с Северного полюса… Оставьте, – он кивнул на жестянки. – И не смею вас больше задерживать.
И надо же было именно мне вернуться в Петроград, чтобы услышать, что мы никому не нужны. Но уж лучше я, чем капитан Дубровин! Перед тем как покинуть кабинет, я набралась наглости и спросила:
– Скажите, а правда ли, что морской министр велел заковать капитана Дубровина в кандалы?
– Не знаю, как морской министр, но капитана Дубровина и в самом деле следовало бы арестовать.
– Но за что?!
– За нарушение дисциплины. За опоздание из отпуска… Вам этого мало?..
Только на улице я поняла, что мы так и не узнали, с кем говорили и кому отдали все бумаги. И всё, что осталось у меня от экспедиции капитана Дубровина – это мои воспоминания, которым никто не верит, и деревянная фигурка самоеда, подаренная мне однажды Музалевским.
– Тихон Дмитриевич, – сказала я, – почему мы такие глупые? Даже не спросили, кто это был…
– Известно, – объяснил Шадрин, – вы – барышня, а я – мужик. Какой с нас спрос?..
Спорить я не стала – бессмысленно и бесполезно.
– Поедемте, барышня, – сказал он. – Отдохнуть нам надо, ну и решить – дальше-то что… Денег-то немного – не до хорошего, поедемте уж – я знаю…
И мы отправились с ним в трактир “Лондон” – место, хуже которого я в жизни не видывала. Сейчас Шадрин в своей комнате – спит, наверное. А я, как и тогда и Архангельске, дописываю письмо.
После всех этих ужасных гостиниц и переездов денег у меня почти не осталось. Я долго думала, как и чем жить после возвращения – в очередной раз мне приходится начинать жизнь заново, а это не так уж просто. Мне некуда ехать и некуда идти. Я помню, что должна Вам кучу денег, но сейчас вернуть их не смогу. Я бы всё продала, но мне и продать, увы, нечего. По нашему договору, мне следовало бы явиться в Харьков и выйти замуж за того человека. Но молю Вас, Аполлинарий Матвеевич, избавить меня от этой участи. И если уж Вы хотели отдать мне те три тысячи в приданое, пусть лучше они станут приданым к моему расстроившемуся замужеству с Садовским. А мой несостоявшийся жених вернёт Вам свой долг по векселю.
Передо мной не так уж много дорог: замужество, бордель, монастырь. Что ж, в борделе я чуть было не оказалась, замужем и в монастыре почти побывала. Пробовала я пойти иным путём, да не тут-то было. Мне нужно что-то ещё, совсем другое – новое. Но что это, каким может быть это новое, я не знаю. А хуже всего, что непонятно, откуда начинать поиски. Что ещё испробовать – не знаю, на что решусь – не ведаю. Да и добавить мне больше нечего.
Прощайте, Аполлинарий Матвеевич. За всё Вам спасибо.
Обнимаю Вас. Ваша О.»
После того как наконец все письма были прочитаны, Аполлинарий Матвеевич несколько дней не выходил из своего кабинета и никого у себя не принимал. Даже Татьяне пришлось оставлять свои подносы под дверью. Кроме того, ей было велено в дом никого не пускать и говорить всем, что хозяин отбыл в столицу. Когда же он прервал своё затворничество, Татьяна про себя отметила, что старик ещё постарел за несколько дней. Во всяком случае, похудел и осунулся. Так оно и было.
