И не прошло минуты, как Маня, пристроившись рядом с Ольгой, уже вела тихий рассказ о том, как два года назад явилась из Новгородской деревни на заработки в Петербург. Как посчастливилось ей на Никольском рынке попасть в одно не шибко богатое семейство няней. Как потом дворник, под угрозой забрать паспорт, велел приходить в дворницкую. Как хозяйка узнала и выгнала Маню, а дворник, молодой и красивый парень, только смеялся. Когда же Маня расплакалась прямо в дворницкой, он сказал, что для таких, как она, есть в городе комитет. Что комитет этот всем помогает, надо только туда обратиться и попросить «бланку». Он даже проводил Маню до дверей комитета и напомнил, что нужно просить «бланку». Но в комитете ей объяснили, что с «бланкой» она будет проституткой и должна раз в неделю являться на врачебный осмотр. Маня испугалась и убежала из комитета.
Несколько дней она искала работу, снимала какой-то грязный угол там же, возле Никольского рынка, извела все деньги и в конце концов осталась на улице, потому что даже за грязный угол заплатить уже было нечем.
– А что же домой-то? – спросила шёпотом Ольга.
Но Маня только фыркнула.
– Кому ж я там нужна, дома-то? Ртов много, есть нечего, чуть не каждый год – голодный. А сейчас уж и сама не поеду – чем в деревне-то спину ломать, лучше так… Всё одно пропадать…
– Грех ведь, – шепнула Ольга.
Но Маня только хмыкнула и пожала плечами.
– В деревне, что ли, все без греха?..
– Что же дальше было? – Ольга вздохнула.
А дальше, после того, как платить за угол стало нечем, как-то ночью на Маню наткнулся обход и увёл в участок. А наутро Маню отправили на врачебный осмотр: «Вот как сегодня, только в комитете». На осмотре же вместе с ней оказались нарядные и весёлые женщины, никого не боявшиеся и трунившие над Маней и над полицией…
Уже вернулась с осмотра Капитолина, а за ней подтянулись Анна и Зинаида, которая, по возвращении, тотчас опять улеглась на бок, кутаясь в серый халат. Уже отозвали из палаты глухонемую сестру, а Маня всё рассказывала про нарядных женщин и про то, как особенно ей понравилась одна, похожая чем-то на Ольгу, в синем шёлковом платье с блёстками, с очень белыми ровными зубами. Маня невольно ею залюбовалась. «Королева!», – попыталась она описать Ольге красавицу в синем платье.
Но вдруг к ней подошла другая женщина, тоже в красивом платье, только постарше остальных, и спросила:
– Что, нравятся?
Маня кивнула.
– А ты чего ждёшь? – спросила женщина и погладила Маню по руке. – Пойдём, я тебя сразу возьму. Платья у тебя будут, комната, еда – любая. Спроси у них, как им у меня живётся… То-то…
Нечего было и спрашивать – Маня и сама всё видела. Идти ей было некуда – деньги закончились, дома никто бы ей не обрадовался – лишний рот в деревне никому не нужен. Денег не было даже на еду и на угол, и Маня, недолго думая, согласилась. Всё вышло, как и было обещано. Пригласившая её дама оказалась хозяйкой заведения Амалией Германовной. Она была вдовой, имела двух дочерей, которых учила в гимназии на деньги от заведения. Амалия Германовна ни в чём не обманула Маню – появились платья, комната и обильный стол. И после деревни, после углов и ночёвок на улице Маня отдыхала и радовалась. Работа её не смущала – иные гости разве что немногим уступали дворнику, к которому Маня успела привыкнуть, а иные были даже гораздо интереснее. Но вскоре Маня стала тяготиться невозможностью гулять. Амалия Германовна сказала, что удерживать её не может, и посоветовала переписаться. «Всё равно скоро вернёшься», – махнула она рукой. Тогда Маня объявила в участке, что переходит на вольные хлеба, и получила ту самую пресловутую «бланку». Денег у неё было совсем немного – задолжала Амалии Германовне за наряды, но кое-что всё-таки имелось, и Маня сняла небольшую комнату на Песках. Так началась её самостоятельная жизнь, в которой появился
Пока Маня рассказывала, Ольга тихо плакала и думала о том, что в её судьбе и судьбе Мани, в сущности, так много общего. Обеих вытолкнули из дома отцы, обеих обманули и выгнали на улицу посторонние люди. Вспомнился Ольге Аполлинарий Матвеевич, смеявшийся над Адамом, когда тот сказал: «Это всё она». И вспомнив затем убиенного Серёженьку, Ольга – как в дни, когда он заболел тифом – вдруг поняла, что нисколько не жалеет его. Потому что Серёженька виноват не только перед ней, но и перед Маней, и перед всеми этими женщинами в серых халатах, толпящихся как овцы в загоне у страшного деревянного кресла с откидной спинкой. С этими мыслями, обессиленная обмороком и слезами, Ольга заснула.
Уснула и Маня, тоже всплакнувшая, глядя на Ольгу и смутно о чём-то жалея. Уснула и Зинаида в неведомой своей скорби. Уснула весёлая Капитолина. Успокоились на время десятки презираемых, никому не нужных – отрыгнутых людей.
Через несколько дней Ольгу перевели в острог, а через несколько месяцев начался суд над ней.
