— Да нет, просто так называется: у нашей тетки Айгули комната специальная есть в доме; колхоз ковры постелил там и кровать с шифоньером купил, а тетка приезжих начальников кормить должна. Это ей тоже как наряд засчитывается. Вот и Вы на начальника похожи. Такой же важный…
— Нет, я неважный, — вздохнул Аугуст, и Уля расхохоталась:
— «Неважный», или «не важный»? — спросила она, но Аугуст не понял ее и расстроился, что она над ним смеется. Уля как-то сумела рассмотреть это в сером свете скучного утра и сказала ему, что смеется, потому что он очень смешно говорит.
— Но Вы очень хорошо говорите по-русски, — похвалила она его тут же, — ваши все хуже говорят, особенно старики. Разве вы все на Волге не по-русски говорили?
— Некоторые говорили, если русские села рядом были, а другие — нет.
— А Вы откуда русский язык знаете?
— В лесу выучил.
— В лесу?
— Да, в лагерях… — Аугуст отвернулся: ему больно было говорить с ней на эту тему… зек, враг народа…
— Вы в трудармии были? — девушка спросила это спокойно и обыденно, немного даже грусти уловил Аугуст в ее голосе.
— Да, — ответил он.
— У нас тоже есть немцы из трудармии. У Трюммеров мать — еще зимой вернулась, умерла весной. И у Вальдфогелей два брата: те еще там, а может и возвращаться сюда не хотят. Немцам вашим здесь не нравится: они все по Волге по своей плачут. А мы вот любим степь свою…, — на нее, кажется, совершенно никакого впечатления не произвел тот факт, что Аугуст — враг народа, помеченный этим званием самим великим Сталиным. Эта изумительная девушка уже успела познать суровую правду жизни, и воспринимала ее реально.
Уже совсем рассвело. Конь трюхал бодро, широко размахивая хвостом.
— А почему Вы к нам приехали? — спросила Ульяна.
— А что я — очень старый тебе кажусь? — спросил Аугуст, улыбаясь.
— Нет, не старый, — удивилась девушка, — а причем тут это?
— Потому что ты на меня все еще «выкаешь», и получается, что я или важный, или старый. Но я уже сказал, что я неважный, значит — я старый.
— Ну и рассудили! Прямо как философ! Ладно, буду говорить Вам «ты», раз Вы не против.
— Я очень даже не против!
Ульяна посмотрела на своего ямщика подозрительно: шутит, или действительно… любезничает… шустрый такой? Аугуст не выдержал ее взгляда и отвернулся, покраснев.
«Любезничает! — ахнула про себя Ульяна, — да еще и краснеть умеет!». На самом деле ей все это было приятно до смешного. Но она решила не давать повода этому ночному пришельцу — пусть даже такому вот симпатичному и наверно очень хорошему человеку… ишь ты — еще оглянуться не успел на новом месте, а уже расфуфырился, краснеет тут… и она сказала Аугусту:
— Ты бы лучше дорогу запоминал, а то назад не доедешь…
— Так ведь, это самое: «дорога-то одна, конь сам дорогу найдет…».
Теперь уже смеялись они оба. Что-то растаяло между ними разом, и они стали друзьями.
Августу стало вдруг ужасно тоскливо оттого, что она уезжает. У него появилась даже абсурдная мысль в голове типа: «Как же я теперь тут, в степи, один, без нее жить буду?».
— Dummkopf! — крикнул сам себе Аугуст, и осекся: он частенько уже замечал за собой, что не контролирует, когда говорит вслух, а когда — про себя.
— Это по-немецки значит «дурак»? — лукавенько спросила Уля.
— Да. Ты немецкий знаешь? Откуда?
— Мама научила. И с вашими иногда тренируюсь. Только они непонятно говорят.
— Да, на волжском диалекте.
— А на кого ты «дурак» сказал?
— На коня!
— Почему это?
— Бежит слишком быстро…
— Ишь ты… Наоборот, молодец: а то Никита Игнатьич уедет, не дождется.
— Никита Игнатьич — тоже дурак.
— Это правда. Но откуда ты-то про это знаешь, когда ты только что прибыл?
— Чувствую…
И опять Уля звонко смеялась на всю степь, и сердце у Аугуста нежно дрожало. Никогда в жизни с ним такого не случалось еще.
Он был счастлив, и одновременно ему хотелось плакать от горя: вот что с ним наделали эти проклятые лагеря.
До конца пути Аугуст успел рассказать Ульяне немножко о себе — по ее просьбе, а также узнать, со своей стороны, что учиться она будет на учительницу начальных классов, а еще русского языка и литературы, чтобы вернуться потом в родное «Степное» и работать здесь в семилетке, которую отец твердо намеревается построить. Сама она, вместе с другими детьми училась в Саржале, куда они ездили каждый день на специальной колхозной лошади, которую так и звали — «Школьник»; и мама возила их на этом Школьнике, потому что и сама мама работала учительницей в Саржальской школе. Но потом однажды зимой Школьника задрали ночью волки, и целую зиму занятий почти не было из-за этого; мама занималась со «Степными» детьми то в колхозной конторе, то у них дома: детей-то было всего девять человек. Теперь их больше. На днях самосвал отремонтируют, и будут их в Саржал возить опять, хотя учебный год уже и начался. А в войну вообще занятий не было.
