— Тебе я не чужой, не уговаривай себя. Ты меня еще любишь: я это знаю, по глазам твоим вижу. И я тебя люблю. Потому и приехал. За тобой приехал. Я развелся, я свободен, наконец. Раз уж так получилось, то я к тебе претензий не имею, ревновать не буду к прошлому, корить тебя твоим мужем не стану: обещаю тебе. Я хочу забрать вас со Спартаком к себе. Прямо сейчас. У тебя и у моего сына будет очень хорошая, очень обеспеченная жизнь. Поедем в Москву, потом заграницу: такие у меня сейчас возможности открываются. Подашь заявление на развод, через полгода вас разведут в одностороннем порядке. У вас же тут — живая могила!: атомные испытания, радиация. Я просто не могу допустить, чтобы мой сын погиб тут — от излучения, или вообще промахнутся однажды все эти… испытатели ваши…
И в этот момент, как будто Алишер дернул дьявола за хвост, как раз и жахнула та самая водородная бомба: всем показалось в тот миг, что шар земной треснул пополам. Из окон брызнули стекла, в школе завопили дети — Алишеру даже показалось от неожиданности, что они завопили восторженно. Сам Алишер упал в панике на пол и придавил телом Спартачка, который стал отчаянно биться и рваться на свободу, испугавшись не столько взрыва и звона стекла, сколько упавшего на него дядьки. Что касается взрывов, то до них Спартачок был уже привычный. Крича, задыхаясь, вырываясь и карабкаясь, он сильно порезал руку об осколок стекла, которыми был густо усыпан пол.
Суматоха, крики Спартака, вопли Алишера, кровь, хруст стекла, разбросанные по полу бумаги, учителя в дверях кабинета: все эти кадры пронеслись запутанным вихрем в сознании Ульяны, однако порядок дальнейших действий выстроился довольно быстро: Спартак был вырван из рук Алишера и попал в объятия матери, которая спешно заматывала ему платком ручку и успокаивала, одновременно задавая вопросы учителям все ли дети целы и отдавая какие-то распоряжения. Прибежала звонариха, не перестававшая звонить, кто-то отобрал у нее звонок и послал за веником. Минут через десять уже установился относительный порядок, только сильно дуло холодом с улицы через разбитые окна. Спартачок перестал плакать и уже снова обеспокоенно высматривал свои новые игрушки на полу: не замела ли их звонариха своим большим веником в большое ведро.
— Вот! — закричал Алишер, — вот тебе мое доказательство! Вот за этим я и приехал! Не оставлю я вас здесь, в этой преисподней! Не оставлю! Собирайтесь, к чертовой матери! Сейчас же! Мы все уже, наверное, смертельную дозу набрали только что.
Он был очень грамотный, этот Алишер. И очень трусливый. Он подбежал к окну и стал звать своего водителя. Он забыл, что когда забирал игрушки, то отпустил его до вечера: у «Победы» разболталась какая-то там тяга, и водитель еще на пути сюда хотел задержаться в Семипалатинске на ремонт, но Алишер не позволил, торопился. Теперь, под влиянием атомного удара он забыл об этом и подумал, что шофера с машиной унесло взрывом. Он стал яростно чертыхаться, но потом вспомнил вдруг что к чему и вернулся от окна, все еще чертыхаясь по инерции.
— Ладно, ничего не поделаешь, — заключил он в конце концов, — есть время до вечера. Вам все равно собраться надо, вещи упаковать. Пошли собираться.
— Алишер, ты что — с ума сошел? Уходи отсюда! Ты не вовремя приехал. Ты вообще напрасно приехал. Никуда мы не поедем. Уходи немедленно!
Тут в кабинет вбежала завуч Кусако и закричала, что, кажется, у учащегося Мотосина сломана рука, а он уцепился здоровой рукой за парту и отказывается вылезать, чтобы его в больницу не увезли: уколов боится. Ульяна спустила Спартака с колен, взяла за ручку, и направилась к выходу из кабинета. Однако, Алишер протянул мальчику его паровоз, и тот вырвался от матери и схватил игрушку, обрадованный, что она еще тут, не сломалась от взрыва и все еще принадлежит ему. Поколебавшись секунду, Ульяна сказала: «Я сейчас вернусь», — и выбежала вон.
Когда она вернулась, Спартачок уже мирно сидел на коленях Алишера и катал по столу паровоз. Алишер гладил сына по голове и приговаривал: «Поедем сегодня в Алма-Ату, сынок, будем кататься на каруселях, пойдем на слона смотреть в зоопарк».
— На легковой машине поедем? — интересовался ребенок.
— Да, на «Победе» поедем. Я тебе порулить дам. Посажу тебя на колени, и поедем, а рулить будешь ты сам.
— Вот это здорово! — закричал Спартачок, — а Пашу с Васиком возьмем с собой? Пускай смотрят как я рулю!
— Нет, Пашу с Васиком не возьмем.
— А маму?
— Маму возьмем.
— А деда Ваню? А старую бабу Стешу? А бабушку Амасю? А папу Августа?
— Нет, только мы с тобой поедем, и мама. А дед Ваня к нам в гости приедет…
— Нет, пусть Паша с Васиком тоже едут. Паша слона умеет рисовать.
Ульяна резко прервала эту глупую идиллию:
— Спартак, пошли домой. Перевяжем тебе ручку по-настоящему и кушать пора. Пошли!
— А дядя останется? — растерялся мальчик. На самом деле он боялся не столько за дядю, сколько за паровоз, который теперь крепко прижимал к себе на всякий случай.
