— Нет, Аугуст, он погиб. А сказать я не мог тебе ничего тогда, потому что боялся я. Тени своей боялся. Пока семьи не было, пока Фатиму не встретил — ничего не боялся: нет, остерегался, конечно… В Иран хотел сбежать. А ее встретил… но меня опять в сторону понесло. Не сказал я тебе, да. Боялся: за Фатиму, за Федьку. Ну подумай сам: беглый, с фальшивым паспортом. А у меня семья. Молчать надо было… Я и молчал. Но ты слушай, не перебивай… Мы с Вальтером твоим с рудника сбежали… — Егор (или теперь уже Николай?) снова надолго замолчал — то ли устал говорить, то ли собирался с мыслями. В палату заглянула сестра, что-то буркнула насчет часов посещения и закрыла дверь. Больного Егора это как будто подстегнуло: он заторопился досказать свою историю, и говорил долго, торопливо, чуть сбивчиво, задыхаясь, не всегда совсем понятно и местами повторяясь. Аугуст все слышал, но понимание услышанного несколько отставало от восприятия. Лишь позже, бессонной ночью и в последующие дни картина выстроилась в его воображении и достигла завершения. Это была картина печальная и страшная.
Какие-то бдительные уроды задержали Вальтера на станции, когда он бродил между составами: он заблудился, пока кружил в поисках кипятка и вдруг потерял свой поезд. Пока он вертел головой и подныривал под вагоны, на него обратили внимание и схватили энкавэдэшники. Не долго разбираясь, пришили ему дезертирство и отправили на золотой рудник в Мариинскую тайгу, на прииск «Первомайский».
Вальтер долго не мог понять куда его везут, надеялся — к своим, на переселение, вдогонку, но очутился вдруг в большом, темном бараке, на нарах, рядом с молодым, но уже опытным заключенным — золотодобытчиком Колей Хреновым, которого звали здесь «Хрен».
