— Э-э-э, да ты просто не понимаешь, какая это шикарная штука… смотри…, — Федор шагнул к Пузырю, но смышленый засранец что-то заподозрил и бросился наутек. В два прыжка Федор догнал его, схватил за руку, потом за ногу, поднял, раскрутил в воздухе и швырнул. Метров десять пролетел Пузырь над головами своей свиты и упал в бурьян возле забора. Людмила кричала на крыльце барака, схватившись за голову:
— Федор, что ты делаешь? Ты же убьешь его!
— Именно это я и собираюсь сделать! — рявкнул Федор, неторопливо приближаясь к орущему в лопухах Пузырю. Тот оказался жив-здоров и очень даже шустр: грязным петухом взлетел он над бурьяном и кинулся наутек, прихрамывая и матерясь жуткими угрозами. Его шпана мчалась вслед за своим предводителем, рассыпаясь широким веером.
Людмила была вне себя:
— Федя, ты с ума сошел! А если бы там камень лежал? А если бы он себе ноги-руки переломал? Ты соображаешь что творишь, вообще?..
— Соображаю, соображаю, мадам: это воспитанием называется, — Федор был уже мрачен как ночь: он был недоволен собой: он действительно переборщил немного, кажется… Чертова эта перестройка: никаких нервов не хватает с ней…
Крупный семейный разговор продолжался весь день. Константину был дан наглядный урок о последствиях непродуманных действий кого-то одного, из-за которых могут пострадать другие люди, вся семья. Костик плакал и просил прощенья. Федору также высказана была претензия в безответственности и абсолютной непедагогичности его воспитательных методов. Федор тоже вынужден был признать свою вину.
— Ведь ты его чуть не убил! Я думала, я уверена была, что ты его убил! — втемяшивала Людмила мужу, все никак не желая успокоиться, — ведь это же еще ребенок!
— Ни черта это не ребенок! — неожиданно вмешался в разговор дед Аугуст, — какой же это к черту ребенок? Это — законченная бандитская бацилла, из которой скоро вырастет полноценный бандит, как из маленького шакала может вырасти только шакал, а из маленькой гадюки — большая. Их можно швырять об камни, или кормить пирогами: все равно из них вырастет ровно то, что в них заложено природой. Нет, Люда, это не дети. Это уже не людские дети. Это уже и не люди вообще… Это… Это: конец страны! Всё: стране — конец!..
— Ах, папа, прекрати: опять ты со своей философией… Ведь совершенно понятно, что этим не кончится. Что дальше-то делать будем?
— Да что ты так паникуешь-то? — возмутился Федор, — что нам эти пацаны сопливые сделают?
— Гранату бросят: вот что! Слышал ведь, что папа сказал: не люди они!..
— Ага, как же: бросят они… обосрутся чеку выдергивать…
— Федор!..
— Извини, извини, извини: беру свои слова обратно: не обосрутся они…
Людмила вышла из комнаты и хотела хлопнуть дверью, но кособокая дверь отлетела назад, поскольку не закрывалась.
— Лучше бы дверь починил, матершинник! — крикнула Людмила из гулкого коридора.
— Вот это уже деловой разговор, мама, — подмигнул остальным Федор: — не плачьте, юнги, линкор прорвется: лишь бы каши хватило на камбузе! Нас мало, но мы в тельняшках! «Все смеются!», — приказал он, и все действительно засмеялись, включая Костика.
Что бы они делали без Федора?
Но история на этом и впрямь не закончилась. Шпана взяла барак в осаду: гранат они не кидали, правда, но среди ночи швыряли камни в кое-как застекленные Аугустом из осколков окна, и кричали матерные оскорбления через мегафон. Аугуст стал дежурить ночами со страшным оружием из арсенала грозного Манфреда Тойфеля — арматурным прутом в руке. Теперь шпанята до стекол не добрасывали, зато камни полетели из темноты в самого Аугуста. Людмила запретила отцу держать вахту, но и шакалята, не зная что их ждет, опасались отныне подходить слишком близко к бараку. Однажды на остатках забора баллончиком с синей краской детская рука вывела: «вам пездец». Федор наутро, выломав доску, сказал, что пойдет с ней в школу, к учителю литературы, и опозорит его: что за безграмотные ученики пошли: совсем упал уровень образования. «Мы с трех лет уже таких грубых ошибок не делали! — возмущался он, — а тут шестой класс! Стыд и позор!», — Федя все старался обратить в шутку.
Доску сожгли в буржуйке, приготовив с ее помощью не слишком сытный завтрак — манную кашу на разбавленном молоке: «бордельная служба» Федора мясом семью не слишком баловала.
Как-то ночью Аугуст не уследил: Людмила закричала: «Горим!», и «дежурный по взводу» Аугуст, задремавший на топчане, выбежал наружу как раз еще вовремя, чтобы успеть затоптать и захлопать одеялом огонь: горящую тряпку, подброшенную к деревянной стене барака. Опоздай он на пару минут — и сухой барак вспыхнул бы как факел. В тот же день одна из новых знакомых-одноклассниц Ани предупредила ее, что Пузырь, дескать, грозился во дворе, что скоро его отец возвращается из Чечни, и тогда «этим казахам не жить больше». Это было очень тревожное сообщение.
