Наконец, 6-го прошли редкие по красоте зеленые склоны Босфора с бесполезными орудиями, спрятанными в складках гор, и вошли в Константинопольский рейд. Жизнь кипит. На рейде масса судов всех национальностей. Снуют моторные лодки с великолепно одетыми и чистенькими англичанами и французами. Невольно сравниваешь свою небритую физиономию и выпачканную в трюме в угле одежду и жаль становится свою голодную и грязную персону. Тут же с борта парохода идет обмен всего того, что в Крыму стоило громадных денег, как белье, обмундирование, револьверы, — на хлеб. Наган идет за лиру или 10 фунтов хлеба. Рубашка — хлеб. Хитрые турки живо учли голод беженцев и понизили цены на платье до невозможности.
7-го с восторгом выгрузились на берег в Константинопольском порту. Наблюдали обращение англичан и французов с побежденными турками. Дежуривший на берегу матрос-француз, узнав, что продавец бубликов повысил цену, схватил его лоток и бросил нам в толпу. При переезде из Скутари в Пера на пароходе-трамвае (теркет) запрещено было сходить на берег прежде, чем пароход будет пришвартован, спешащая публика не придерживается этих правил и спрыгивает раньше времени. Полисмен-англичанин подходит к нарушителю и сообщает ему, что тот оштрафован на 10 пиастров. Турок начинает оправдываться и протестовать. Полисмен невозмутимо увеличивает штраф вдвое. Протесты усиливаются, турок машет руками. Так же невозмутимо штраф утраивается Нарушитель порядка спешит уплатить и исчезает. Все в порядке.
В тот же день нас посадили в вагоны и перевезли на станцию Хадым-Киой, в лагерь Саншак-Тепе, где раньше помещались военнопленные. Теперь мы сидим в бараках, где насквозь пронизывает ветром, без копейки денег, так как найти какую-либо работу в окрестных деревнях почти невозможно. За один хлеб (25 пиастров) вы должны целый день копать землю, ночевать в овечьем сарае, ибо турки, боясь за верность своих жен или по религиозным правилам, отказываются пускать ночевать в дома. Но и эту работу достают с риском быть арестованным охраняющими нас конными марокканцами, причем не исключена возможность того, что к вам воспылает страстью один из черномазых конвоиров, почти сплошь педерастов. И продать нечего. Револьвер украли еще в Крыму, а бинокль здесь, чуть не из-под головы. Не отдашь же за хлеб одну из двух единственных рубашек!
Паек наш такой: за сутки 120–150 граммов конского мяса, столовая ложка сахара, 10 граммов кокосового масла, немного зелени, на заварку чая и 4 фунта белого хлеба на 5 человек. Конечно, живем впроголодь. Все время мечтаем о еде. Вестовых нет. Пищу готовим сами, а потому целый день ходим в поисках дров или смолистого кустарника, да за водой на речку версты полторы. Постепенно, конечно, устраиваемся. Иные вырыли землянки, а мы устроили в углу барака, на высоте 2,5 метров, нары, обтянули их палатками, и получилось нечто вроде комнаты, только влазить нужно, как на дерево.
Я назначен начальником рабочей команды нашего дивизиона, доставляющей со станции продукты в лагерь на вагонетках. За это (везти версты две в гору) мы получаем около фунта хлеба на человека, который я приношу в нашу коммуну из 4-х офицеров нашей батареи (2-я и 3-я сведены в одну вторую) и 3-х офицеров 4-й батареи (с 5-й составляют 3-ю). Иной раз выпросишь что-нибудь у сытого интенданта. Так и живем в ожидании лучших дней.
Вести из Константинополя до нас доходят редко, французы же или не знают сами, или не хотят говорить. Знаем одно: нас армией не признают, считают военными беженцами. Жалованья, конечно, не собираются платить, но и не отпускают на все стороны. Уезжать разрешено лишь получившим 3-ю и 4-ю категории и людям старше 48 лет. Остальные должны жить в лагерях. Строй сохраняется прежний. 1-я и 2-я дивизии сведены в одну (1-ю) под командой генерала Калинина{262}, 3-я дивизия переименована во 2-ю под командой генерала Гусельщикова, стоит в 10 километрах от нас в деревне Чиленгир. Корпусом командует генерал Абрамов. Хотел к нам приехать генерал Врангель, но его не пустили. Корпус генерала Кутепова стоит в Галлиполи, а кубанцы — на острове Лемносе. Вероятно, нас хотят использовать не как рабочую силу, но определенного ничего не известно. Турки относятся разно. Иногда приветливо, иногда сдержанно, но все ругают французов, и если вы хотите заслужить расположение турка, заговорите с ним по-немецки. Сразу станет приветлив и услужлив. Но бывает и так, что наши казаки, ушедши в деревню в поисках работы, возвращаются раздетые.
