Ночь сырая, но не холодная. После Таврии, Геническа и Арабатской Стрелки и злого, сухого норд-оста — кажется совсем тепло. Бесконечная вереница подвод, до отказа набитых людьми в английских шинелях, медленно движется на юг. На душе какое-то тупое равнодушие. Усталость — или смирение перед судьбой. Даже жгучий вопрос, найдется ли место на пароходе, не очень волнует: не все ли равно? Оставаться, конечно, нельзя: свой выбор сделан тогда, когда записался в армию, и теперь — ни на какое «милосердие» рассчитывать не желаю. Знал всегда, на что шел…
Верстах в пяти от Севастополя — затор. Подводы сбились в кучу. Рядом с нами несколько подвод с молодежью: юнкера. Там не унывают: смех, пение. Глубокая, бездумная уверенность… В чем?.. Они и сами точно не знают: «Необходимо отдохнуть в спокойном месте и переорганизоваться».
— А вы уже воевали?
— Конечно! Мы почти все вольноперы. Нас откомандировали из полков. Я — марковец. Через месяц — производство и опять в полк.
А другой любезно добавил:
— Хотите немного хлеба?
— Не откажусь.
Я только теперь вдруг почувствовал голод. Последний небольшой кусочек колбасы был съеден вчера в Симферополе.
Подводы с юнкерами медленно тронулись в сторону от шоссе. Наш возчик вопросительно посмотрел на меня…
— Не отставай, — сказал я негромко и кивнул в сторону юнкерских подвод… — С ними не пропадешь!..
На пристани несметная толпа. Шум, крик, бестолочь. Вестовой Хмара дергает за рукав:
— Ото ж, господин поручик, ваш знакомый капитан чево-то кличут.
Действительно, знакомый дроздовец что-то мне кричит, показывает рукой на огромный океанский пароход. Ничего не могу понять, кроме двух слов: «первый корпус». Вероятно, это для нашего корпуса. С трудом, медленно пробираемся сквозь толпу. Крик, ругань. Вещей у нас очень мало: у меня только английская походная сумка (две смены белья, пакет с крымским табаком и янтарный мундштук в зубах — единственная память о домашнем уюте). Но один из писарей тянет тяжелый ящик с «Ундервудом»… У сходен сильный наряд дроздовцев. Нас узнают сразу.
— Сколько у вас людей?
Нас мало: генерал — председатель суда, три офицера, три вестовых и три писаря…
На палубе почти такая же толчея, как и на пристани, но все же здесь заметен некоторый порядок: какой-то офицер, также дроздовец, докладывает председателю:
— Все каюты и трюмы переполнены. Офицерам рекомендую попытать счастья устроиться в кают-компании. Сейчас заканчиваю погрузку нашей дивизии, а потом начну набивать до отказа всеми, кто захочет уехать…
В кают-компании нашему генералу кто-то уступил стул рядом с креслом другого, старого генерала. Тут же было пианино, и около него мой вестовой поставил ящик с «Ундервудом», и на ящик примостился я сам. Старый генерал оказался старым знакомым: это был отец прославленного своей храбростью генерала Дроздовского полка{345}.
В душной теплоте каюты я как-то обмяк, и меня потянуло ко сну: сказалась усталость и нервное напряжение последних дней. Спал я, по-видимому, долго. Когда очнулся от тяжелой дремоты, в каюте, до последнего предела набитой народом, почти все сидели, кто тесно прижавшись на бархатных диванах, большинство, скрючившись, на полу. Методично и размеренно стучала машина. Мы плыли в неизвестность. Я невольно прислушался к разговору двух генералов. Старший, по-видимому, был большим любителем задушевных разговоров.
— Я, ваше превосходительство, — продолжал он свой разговор с председателем суда, — старый солдат. Вот сегодня меня несколько раз спрашивали, куда мы уходим?.. А я разве знаю!.. Плывем туда, куда следует. В таких случаях нужно верить не только в Бога, но и в Главнокомандующего: ему виднее и я, конечно, надеюсь, что он выбрал самое лучшее решение из всех возможных… Вот здесь все убеждены, что мы скоро вернемся в Россию. И я так же верю в это. Без надежды и веры — жить нельзя.
Мудрый старик. Конечно, без надежды жить нельзя… Как хорошо, что человеку не дано знать того, что ему предстоит пережить в будущем…
Ранней осенью 1919 года Одесса была занята частями Добровольческой армии. Увы, чувствовалось, что это не надолго, и в таком тревожном настроении мы провели несколько месяцев в грязной, холодной и сыпно-тифозной Одессе — когда-то «красавице Южной Пальмиры».
В средних числах января 1920 года мой друг, товарищ прокурора Демьянович, сообщил мне, что, по полученным им от сенатора Гербеля сведениям, Одесса в ближайшие дни будет оставлена добровольцами, что у него уже имеются билеты для эвакуации в Болгарию на пароходе «Ксения» и что он подумал обо мне и запасся билетом для меня и моей семьи. Мы были в полной неизвестности об общем международном положении, и поэтому были уверены, что покидаем родину не надолго и что через несколько месяцев вернемся. Поэтому жена моя, не желая оставить своего одинокого старика отца, который категорически отказался эвакуироваться, осталась с дочерью в Одессе. С тех пор я их больше не видел…
