Я хочу стейк. То есть салат, — он рассмеялся. — Вот что я должен был сказать. Терапевт говорил, что если я буду есть салат чаще, то действительно начну его любить, отчего вырастет уровень хорошего холестерина, а плохой — исчезнет, как утренняя роса.
— Салат может, — подтвердил Итан, хотя о холестерине он никогда не думал. Ему было всего 25; ему пока не нужно было об этом думать. Смутно он помнил, что это связано с жиром в крови, хотя когда кто-то упоминал о холестерине, он немедленно прекращал слушать — это что-то сродни реакции на то, что кто-то начнет пересказывать вам свой сон. Гил протянул руку и слегка подтянул пропуск Итана, висящий на кончике лацкана. Он оставил призрачный прямоугольник пыльцы, который пробудет на этом месте до тех пор, пока коричневая куртка окончательно не покинет гардероб в следующем году, по настоянию Эш, и не будет заменена чем-то дорогостоящим и не коричневым.
— Погоди, еще кое-что, — сказал Гил. Его лицо внезапно изменилось, стало жестким и смущенным. — Мне было бы любопытно узнать твое мнение кое о чем.
— Конечно.
Гил закрыл дверь своего кабинета, затем подошел к стенному шкафу и достал большую кирпичного цвета папку. Нитка была тщательно замотана вокруг ручки, и он размотал ее, сказав:
— Это моя тайна, Итан. Я никогда никому не показывал их, даже Бетси.
Вот дерьмо, это точно порно, подумал Итан, и воротник плотно сдавил ему шею. Какой-нибудь странный порно-фетиш. Там должны быть фото детей, сфотографированных в домах с затемненными стеклами. Гил хотел, чтобы Итан был посвящен в этот мир. Нет, нет, это очень глупое предположение! Прекрати свою внутреннюю болтовню сейчас же, сказал себе Итан. Он наблюдал, как отец Эш достал стопку рисунков на массивной эскизной бумаге.
— Скажи мне свое мнение, — сказал Гил.
Он передал пачку Итану, и тот посмотрел на первый рисунок, который был сделан древесным углем. Это была женщина, сидящая у окна и смотрящая на улицу. Рисунок был выполнен в мельчайших деталях, насколько он заметил. Через облачно-серый уголь можно было увидеть все стирания, начала и переделывания. Голова женщины была повернута под таким углом, что ее шея выглядела почти сломанной, и все же она сидела прямо. Это был очень неудачный рисунок; Итан сразу понял это. Но он знал, о, слава богу, что он сразу понял, что это не шутка и что ему нельзя смеяться. Слава богу, будет думать он спустя годы, что он даже не улыбнулся.
— Занятно, — пробормотал Итан.
— Я пытался сделать профиль в три четверти, — сказал Гил, заглядывая Итану через плечо.
— Я заметил.
Затем, очень тихим голосом, настолько тихим, что вероятнее всего отец Эш даже не услышал этого, Итан добавил:
— Мне нравится.
— Спасибо, — сказал Гил.
Итан положил рисунок в низ стопки и посмотрел на следующий. Это был морской пейзаж; чайки и скалы, и облака с их резкими очертаниями вместо дымчатой, амебовидной характерной черты, присущей реальным облакам. Этот рисунок был более удачным, но все еще довольно слабым. Для Гила Вулфа мир был, по-видимому, статичным. Он хотел, чтобы это место жило, он хотел иметь руку, которая может держать карандаш и делать им все что угодно, или, еще лучше, две равно умелые руки, как у Итана, которые могут одинаково хорошо держать карандаши и заставлять их делать что угодно. Нельзя взять и просто стать талантливым, но бывают разные таланты. Итан хотел, чтобы Гил понимал это; он надеялся что понимает. Талант — это особенная привилегия; он проникает в жизнь там, где его не ожидаешь встретить; и полностью отсутствует где-то еще. Итан бормотал что-то подходящее для каждого рисунка, который видел. Это было похоже на чрезвычайно напряженное игровое шоу под названием «Подбери правильные слова, или Умри».
Но что можно сказать об изображении женщины, сидящей у окна со сломанной шеей? Или про облака в небе, которые выглядят так, будто нарисованы ребенком, посещавшим крайне пуританскую школу? Или о пожилой женщине, сидящей на городской улице и просящей милостыню? Она была похожа на грустного клоуна в черном варианте; она была грустным клоуном из 1980-х годов, несмотря на то, что современные ее версии сейчас можно было увидеть в городе повсюду — улицы Нью-Йорка кишели бездомными, бедными и психически больными людьми, в то время как молодые банкиры, закатав рукава, вызывали такси, чтобы доехать домой в ночи — в реальной жизни даже у сломленных людей было больше жизни в выражениях лиц, чем у женщины на этом рисунке.
— Так каков же вердикт? — спросил Гил, его голос был хриплым от волнения. — Стоит ли мне развиваться в этом направлении?
