Гудмен, как поняла Жюль из обрывочных объяснений присутствовавших за столом, в день своего побега сначала сел на автобус дальнего следования из Портового управления до Белкнапа, штат Массачусетс. Он постучался в дверь большого серого дома напротив лагеря, где жили Мэнни и Эди Вундерлихи, но никто ему не ответил. В дни, предшествовавшие его внезапному побегу, внутри него рос панический страх, что присяжные ему не поверят, что он проиграет дело и будет сидеть в тюрьме до тех пор, пока не станет взрослым мужиком. Так что после побега единственным местом, куда ему хватило ума прийти, был «Лесной дух». Гудмен нарезал круги вокруг лагеря, который стоял пустым и безмолвным. Будучи покинут, он выглядел меланхолично. Возле столовой он увидел повариху Иду Штейнберг, выливающую на улицу помои, подошел к ней и поздоровался. Она не знала, что его арестовали, но когда он сказал, что хочет сбежать, она поняла — он хочет сбежать так, чтобы его не нашли.
Повариха впустила Гудмена на кухню, усадила за стол и налила миску чечевичного супа. Пока он ел, она объяснила ему, что он не сможет остаться в «Лесном духе». На следующее утро на обучение приедут новые вожатые, а Вундерлихи уехали в Питтсфилд за продуктами. Гудмен инстинктивно попросил Иду не рассказывать им, что он приходил. Он знал об их любви к его родителям, но также они любили и Киплинджеров.
— Найди кого-нибудь, кто возьмет тебя к себе, — предложила ему Ида Штейнберг. — Подальше отсюда.
Гудмен сразу же подумал о Гудрун Сигурдсдоттир, которая однажды заявилась в их вигвам, улеглась на кровать, закурила и принялась жаловаться на жизненные невзгоды. Гудмен спросил у Иды, может ли она дать ему телефон или адрес Гудрун, словно в «Лесном духе» располагалась подпольная сеть сопротивления. Повариха послушно выудила их из картотеки администрации. Гудмен каким-то чудом добрался до Исландии, разыскал Гудрун и попросил у нее помощи. Это было сумасбродство — что если он проделает весь этот путь, а она возьмет да и откажет? Что тогда? Но сам Гудмен считал это здравой мыслью. Он сел на автобус до Бостона и расспросил людей насчет фальшивого паспорта. Спустя три дня он снял однушку и купил за наличку дорогущий, но действующий паспорт, хотя пока его самолет не взлетел от терминала Е в Логане, он так и трясся на сидении 14D, уткнувшись лицом в купленный от отчаяния в книжном аэропорта популярный романчик, к которому он, поклонник Гюнтера Грасса, при других обстоятельствах в жизни бы не притронулся: «Поющие в терновнике».
Гудмен жил в Рейкьявике с Гудрун и Фалькором под вымышленным именем и спал на матрасе в их мелкой подсобке.
— Но почему именно Исландия? — спросила Жюль.
— Я же сказал. Из-за Гудрун.
— Как-то это все-таки странно.
— Только она была достаточно далеко, чтобы не знать обо всей этой истории с Кэти, не осуждать меня. Она никогда не осуждала никого из нас, помнишь? Она была хорошей.
Слушая его, Гудрун незаметно промокнула глаза.
— Гудмен объявился и сказал, что ему нужна помощь. Мне всегда он нравился. Входил в твою очень приятную компанию.
Большую часть года Гудмен жил с Гудрун и Фалькором, который тоже подрабатывал ткачом в свободное от стройки время. Денег у пары было мало, жили они очень просто. Часто из еды у них были только дешевые крекеры и немного скира[4], самого терпкого и аскетичного йогурта в мире. Ночью Гудмен спал на голом матрасе под одеялом, которое сшили Гудрун и Фалькор. Он тосковал по родителям и сестре, отчаянно хотел восстановить с ними связь. В годовщину своего побега Гудмен испытывал невыносимую тоску по родине, думая о семье в нью-йоркской квартире, об аромате стряпни матери и о счастье иметь чудесных близких, собственный ключ от дверей дома. Он знал, что совершил роковую ошибку. Она принесла его семье столько же страданий, сколько и ему самому.
День за днем Гудмен жил своей новой, полной трудностей исландской жизнью, и проходя по улицам Рейкьявика мимо таксофонов, усилием воли сдерживал себя, чтобы не позвонить домой. Однажды в марте он отправился к Гудрун и Фалькору, зачерпнул большую горсть монет и положил ее в сумку, а на следующий день во время перерыва на стройке в Брейдхолте Гудмен ушел, чтобы позвонить по таксофону на обочине дороги. Дрожа, он засовывал в прорезь одну монету за другой, пока на другом конце океана его мать не сняла трубку и не ответила своим красивым материнским голосом, а он сказал ей просто:
— Мама.
Бетси Вулф глубоко вдохнула, выдохнула, а после произнесла:
— Боже мой.
Гудмен знал, что звонить домой рискованно, но прошло столько времени с тех пор, как он убежал, и, возможно, уже никто не поджидал его в засаде. Возможно, о нем даже забыли. Лучшие детективы, Манфредо и Спивак, поначалу часто звонили Вулфам, спрашивали, не знают ли они чего-то, но со временем они стали звонить все реже.
— Честно говоря, у нас слишком большая нагрузка, — признался Манфредо Бетси. — На самом деле, мы тут вообще умираем. Департамент недавно уволил двух ребят, и предстоит еще больше сокращений. У города нет денег.
