Что привидела в своей судьбе Искра, мы не ведали, но слова ошеломили, мы потерянно глядели на подурневшее за этот долгий страшный месяц ее лицо, и такое было чувство, что Искра уходит от нас. Не знаю, какая сила сдвинула, загнала куда-то вовнутрь всегда останавливающую меня робость, но первый раз в своей мальчишеской жизни на какие-то минуты я почувствовал себя сильнее слабеющей Искры, сказал с неожиданной твердостью:
— Не надо, Искра, не добавляй нам горя. Ты сдашься, сдадимся и мы. Давай лучше думать, что мы можем еще…
Я хотел одного: удержать Искру в ее всегдашней силе, и не очень-то надеялся, что слова мои как-то подействуют. Но Искра подняла голову, удивленно, мне показалось, даже с любопытством взглянула на меня.
— Спасибо, Санечка, — благодарно сказала Искра и улыбнулась хорошей своей улыбкой. Я видел: со своей слабостью она уже справилась сама.
На этот раз не Колька-Горюн, сама Искра принесла взбудоражившую нас весть.
Слух дошел, что партизаны из Вадинских лесов передвинулись ближе к Речице, хотят ударить по аэродрому. Слух пустил опять же староста. Пришел не к кому-нибудь, а в дом Искры, посидел, пожаловался ее матери Катерине на свою злосчастную судьбу, между вздохами, вроде бы невзначай, проговорился о партизанах. Ждут, дескать, немцы их у Сходни, в хитрую ловушку захлопнуть собираются.
Искра замерла, слушала путаный разговор, понять не могла: то ли пробалтывается староста, то ли говорит с умыслом, да так, чтоб Искра ушки навострила да сообразила, что к чему.
Искра убеждена была, что умысел был. Но что хотел староста — выпытать или предупредить — Искра не могла догадать.
То, что староста в чем-то нас подозревает, мы с пробудившейся в нас какой-то звериной чуткостью улавливали — по зоркому пригляду, по словечкам, будто случайно оброненным, по тяжким, вроде бы жалостливым вздохам, которыми одаривал он нас при встречах на улице или у моста на речке. Мы опасливо, в восемь глаз, следили за старостой. Но худого он пока не делал и однодеревенцев самолично не давил. Правда, перед властями держался суетно, заискивал даже перед полицаем.
Все это запутывало нас и настораживало. Главное же было в том, что на власть он поставлен был фашистами, — это было главное, в наших глазах он был предателем, и мы старались ускользать от встреч со старостой, уходили от догоняющих пытливых его взглядов.
Теперь же выпал случай особый: себя мы не должны были раскрыть, в то же время не могли не предупредить каким-то способом и партизан, о которых уже шла осторожная молва. О партизанах говорили и сами немцы с раздражением и угрозами. Мы не сомневались, что они есть, и где-то недалеко, таили надежду встретить живого партизана.
С предосторожностями, поодиночке, собрались мы в своей штабной землянке. Землянку мы рыли под корни сосен, лаз проделали со стороны речки. Крутой склон, где был лаз, со временем зарос травой, заплелся ивой и молодым черемушником, да таким сплошняком, что отыскать его кому-то чужому, даже зная, что он есть, но не пробороздив хоть однажды вход своим животом, вряд ли удалось бы. Два смотровых отверстия, пробитых из-под корней сосен, хоть слабо, но пропускали в землянку свет.
К тому же сообразительный Серега, в то еще время, из досок и осколков разбитого зеркала, отысканных у себя на повити, соорудил и вывел наружу сквозь землю перископ, как у подводной лодки. Через него проглядывался луговой берег до моста, взгорье и крайние дома.
В землянке было тесно от собранного оружия, но мы все хранили в надежде передать партизанам или красноармейцам, когда, собравшись с силами, они погонят немцев и придут к нам в Речицу.
Собрались мы в землянке в хмурый, дождливый день по зову Искры. Мы понимали, какую каверзную задачку подкинул нам хитроумный староста, и никак не могли согласно ее решить.
Искра, как одержимая, твердила:
— Нет, нет, мальчики, староста сговорил то, что проведал! Ловушка готовится, и партизаны могут, могут убиться. Мы должны, должны как-то предупредить. Не будет нам прощения, если они погибнут…
Как ни сострадал я Искре, горячность ее пугала. К тому же я не верил старосте. Он был для меня врагом, раз и навсегда врагом.
— А что, если староста нарочно наболтал? — тоже горячился я. — Он ведь говорил, чтоб ты слышала, да? Он с умыслом говорил, чтобы ты забеспокоилась, чтоб себя раскрыла. Он же служит немцам! Зачем ему было говорить про партизан?!
На какую-то минуту Искра замолкала, смотрела на меня с досадой и тут же убежденно возражала:
— Нет, Санечка, нет! Умысел у него был. Но не против нас. Я это чувствую. Очень даже чувствую. Тут обмануться никак нельзя, невозможно. Не знаю почему, но в самом деле он боится, что сходненские фрицы обманут партизан!..
Мечтательный Ленька-Леничка, как всегда, задумчиво слушал нас. Колька-Горюн пристроился у квадратной трубы перископа, казалось, удивительная игрушка занимала его больше, чем важный разговор.
Не знаю, согласились бы мы еще раз пытать судьбу, но все решил сдавленный крик Кольки-Горюна:
