— Ты не смеешь, Искра! Серега, если хочешь знать… — Я хотел сказать о том, кого он спасает в своем доме, во Серега в упор смотрел мне в глаза, и напряженный его взгляд повелевал умолкнуть.
Искра насмешливо ждала, я молчал. Вместе с Серегой, она презирала и меня.
— Есть ли еще защитники? — спросила Искра тихо, тихий ее голос заставил нас знобко поежиться.
— Спрашиваю всех: кто со мной? Кто с ним? — она кивнула на Серегу.
Ленька-Леничка, болезненно переживая размолвку, и не зная, как примирить Искру с Серегой, все-таки сделал мужественный, выбор:
— Я с тобой, Искра… — сказал он тихо.
— А ты, Николка? — Искра, даже в гневе, обращалась к маленькому Горюну с какой-то всепрощающей осторожностью, как будто всегда помнила о горемычной его жизни без рано умершего отца.
Колька-Горюн, по своей привычке, посопел; потеребил ладошкой нос, сказал неопределенно:
— Я как все…
— Ну, а ты? — Искра смотрела на меня.
— С тобой и с Серегой, — ответил я и, может быть, впервые за все время командирства Искры встретил и выдержал ее пристальный, пытающий меня взгляд.
Мы ушли без Сереги, он остался в лесу, на поляне. В молчании, пыля ногами, дошли до моста через речку. Колька-Горюн, чувствуя настроение Искры, желая хоть как-то ободрить ее и нас, предложил робко:
— Может, скупнемся, а!..
Искра посмотрела на затененный нависшими над водой черемухами прохладный омуток, покачала головой.
— Купайтесь! — сказала. — Я пойду. И помните! — крикнула уже с моста, подняв руку, сжатую в кулак.
Теперь, в умудренности прожитых лет, знаю, что размолвки между людьми, ненужные для жизни, про исходят от неумения объяснить себя другому. Особенно в отрочестве, когда чувства все наверху и вспыхивают, и опаляют не только от неловкого слова, иной раз даже, взгляд, брошенный в мимолетно закипевшем презрении, разводит близких людей надолго, бывает, навсегда.
Серега после нежданной размолвки с Искрой замкнулся, отошел от нас. Я-то знал, каких переживаний стоило ему случившееся отчуждение! Не раз примечал, как из-за плетня или придорожного елошника он смотрел на нас, бредущих вместе, и такая тоска была в его глазах, что я едва сдерживался, чтобы не подбежать, вернуть его к нам силой.
Не знаю, видела ли Искра тоскливые глаза Сереги, — при ее зоркости, при ее приметливости должна была видеть. Но ни разу она не заговорила о нем, ни разу не послала меня или Горюна позвать Серегу, чтобы объяснился при всех. Ведь заведено было с общего согласия: провинился — выходи в круг, говори, что, как, почему?..
Сама Искра после истории со стариком-странником, поразившей всех нас, как гром с чистых небес, собирала круг, винилась перед нами. Старик-то, к которому Искра так расположилась при первой с ним встрече, оказался Василием Гущиным, сгинувшим в плохо памятный нам год коллективизации.
И первым узнал об этом Серега, подслушав разговор своей бабки Таисии со стариком. И когда немцы, строжа деревню, с поспешностью ставили старосту и старостой назвали старика Гущина, Искра собрала нас и так сказала:
— Как же я теперь могу с вами, мальчики?! Ведь не разглядела, доверилась!
Мы слушали Искру, терзались ее терзанием, и когда она сказала, что теперь не может с нами, мы, чувствуя, что потерять Искру — это потерять нашу любовь и надежду, сурово, но дружно сказали:
— Раз поняла, значит, можешь!..
Так было с ней, почему так не получилось с Серегой? Беспокойство мое росло, все думалось: нет, не струсил Серега, не такой он, чтобы струсить, да еще в таком деле, к которому он упрямее, чем мы, готовил себя. Все больше я утверждался в мысли, что Серегу оторвала от нас чужая тайна, открыть которую он не смел никому. Я пробовал заговорить с Искрой о Сереге, намекнуть ей о своей догадке, но она так посмотрела, что у меня отпала охота говорить. Порой я набирался решительности, осуждающе смотрел на Искру. Она понимала мой взгляд, губы ее насмешливо, непрощающе кривились.
Я думал, неужели Искра, всегда верно оценивающая нас, мальчишек, забыла, как поступал Серега в давние, теперь уже казалось, очень давние времена, в те, еще первые удивительные дни, когда Искра вошла в наше мальчишеское братство. У Искры бывали мгновения каких-то странных желаний, когда все чем жила она, как будто переставало для нее быть.
От какой-то непонятной причины она вдруг вскакивала, взглядом, руками, всем своим гибким телом устремлялась ввысь, как будто старалась оторваться от земли, и вся трепетала в эти мгновения, как на ветру огонь. Так же вдруг она могла превратиться в дикого мустанга с раздутыми ноздрями и вздыбленной гривой, готового ринуться со скал в пропасть. И когда мы видели ее такой, мы замирали от восторга и влюбленности и готовы были ринуться за Искрой хоть волку в пасть.
Помню, играли мы однажды в песчаном карьере. Искру как будто возбудил знойный, рвущийся поверх лесов ветер.
Она сузила глаза, слегка раздула ноздри, как всегда делала, готовясь к чему-то необычайному, и вдруг повелела Леньке-Леничке:
— Если я дорога тебе, прыгни с этой кручи. В самый-самый низ!..
