— Пожар, — выплюнул Арман де Маре. — Мисс Этансель Хорн и ее родные погибли в пожаре пять лет назад и похоронены на приходском кладбище церкви Святого Иоанна. В четырнадцатом секторе, если вам
Грифель треснул в его ладони и, громко стуча, осыпался на пол.
Кладбище Святого Иоанна было зеленым, холмистым, и таким тихим, будто находилось не в Ландоне, а в деревенской глуши. Столичный шум серой пылью оседал на беленой ограде, на тополях у ворот, на самых близких ко входу крестах, но дальше, среди замшелых надгробий и увитых п
И скрежетом.
Шон остановился, прислушался. Постоял пару минут, определяя, откуда идет звук, и опустился на корточки у старой могилы, чей покосившийся крест сплошь затянуло плющом и кровавым барвинком. Царапанье по дереву стало громче, настойчивее.
— Эмилия Баксон, — прочел маг, раздвинув зеленые плети растений. — Что ж тебе не лежится, старая ты карга? — спросил он, прижимая ладони к земле и посылая импульс.
В шести футах под ним завизжало и хлюпнуло.
Шон встал, отряхнул руки и быстро зашагал к четырнадцатому сектору в северо-западном углу кладбища.
На могиле Вирджинии рыдал ангел. Хрупкая фигура молочного эллинского мрамора лежала ничком, горестно прижимая пальцы к высеченному в темном камне имени «Этансель» и укрывая крыльями два других захоронения: «Ч. Н. Хорн 1825–1884» и «С. А. Хорн 1837–1884».
— Твою мать.
Маг охлопал карманы, нашел портсигар, жадно затянулся горьким дымом, раз за разом перечитывая эпитафию «Унесшей свет» и имя «Этансель Хорн. 1871–1884».
…Вирджиния на портрете — «лучшая ученица месье». Вирджиния из канавы. Вирджиния в доме Райдера, рисующая Алекса и бегло говорящая по-французски. «Этансель — настоящее имя. Я
Могила. Не пустая, нет — он чуял.
Мысли метались, будто после жвачки бетеля.
Как юная леди, бравшая уроки у члена Академии Искусств, стала воровкой? Как она тринадцать лет скрывала Источник? Это с трудом объяснимо в Саутворке, но в Хэмпстеде, среди магов и добропорядочных буржуа? Кого и почему похоронили вместо нее?
Кто ты такая, Вирджиния?
«Этансель Хорн. 1871–1884».
Зажатая в зубах сигарета истлела, обожгла рот, напомнив, как горели губы после сумасшедшего поцелуя в грозу.
— Черт тебя побери, Тини Хорн, — пробормотал Шон.
Маг растоптал окурок и, укрепив ноготь до твердости алмаза, соскреб с надгробия Этансель год ее смерти.
Создание голема требовало времени и полной сосредоточенности — и если с концентрацией проблем не возникало, то время для работы находилось только после полуночи: леди Элизабет завела отвратительную привычку вламываться в его голову в течение дня и комментировать происходящее вокруг. Долговременную память Она не трогала, но верхний слой мыслей для Ее Величества был открытой книгой.
К счастью, Королевам тоже нужно спать.
Отгородившись щитами, Александр методично выплетал звено за звеном, делясь со своей копией кровью, жизнью и магией. Полностью заменить себя он не надеялся, но возможность использовать голема хотя бы в пределах дома несказанно грела. Усадить его в кабинете, а самому отдышаться от слежки Гончих, давления лордов, бессмысленной череды приемов и копоти Ландона, урвав хотя бы пару часов драгоценной свободы.
…смешно, но лучше всего за последний год он чувствовал себя зимой, будучи наполовину выжженным и никому не нужным.
Кроме Шона и Этансель.
Алекс посмотрел на часы и поднял еще один щит, позволяя себе редкий отдых. Мысли мага потекли бесконтрольно, лениво. О Шелл — даже если они поженятся, жить в одном доме с ней он не станет. О Шоне, пропадающем где-то последние дни. Об Уэльсе и задерживающихся документах на Медные Буки. Об Искре…
Думать об Этансель было приятно. Тихая, милая, нежная, скромная девочка, выжившая в трущобах и сохранившая невинность. Не девственность — девственниц много, а ту сакральную чистоту, что черта с два найдешь на балу дебютанток. Пожалуй, этот мягкий внутренний свет и строгость суждений влекли его к ней не меньше, чем красота. Так — правильно. А вот так — уже нет, и никакой середины.
«Ты даже не представляешь, как мне хочется научить тебя чему-нибудь неправильному».
Усмехнувшись, маг вспомнил их первый поцелуй — воющую за окнами вьюгу, голос пустоши и стук рассыпанных шахмат, столкнувшиеся руки, смутившуюся, а потом до слез испуганную Искру, замершую в его объятиях. И нежные губы, все-таки открывшиеся под нажимом его рта.
— Мистер Райдер… То есть… Александр… — Маленький мышонок, которого он три месяца уговаривал выйти из норки.
И награда за терпение превзошла все его ожидания.
— Поцелуешь меня, Этансель?..
