Его мундир весь посерел от бумажного пепла. Его глаза покраснели от дыма. Табачная лавчонка напротив, которая тоже еще вчера была его недвижимостью, лежала в развалинах. Вчера – золотое дно, сегодня – уже пепелище. Значит, еще тридцать тысяч марок. А может, и все сорок. Вон сколько, оказывается, денег можно потерять за один вечер. А что же партия? Теперь каждый думает только о себе. Страховка? Страховая компания обанкротится, если ей придется платить за все, что сравняли с землей сегодня. К тому же он и застраховался-то на низкие суммы. Экономил не там, где надо. И будут ли вообще возмещать ущерб от бомбежки – это еще очень большой вопрос. Всегда считалось, что главная компенсация, награда за все будет после войны, после окончательной победы; за все расплатится враг. И что-то в этом было! Но теперь, похоже, этого долго придется ждать. А что-то новое затевать слишком поздно. Да и к чему? Кто знает, что сгорит завтра?
Он смотрел на черные, потрескавшиеся стены – все, что осталось от лавчонки. «Немецкие стражи», пять тысяч штук «Немецких стражей», их тоже сожрал огонь. Ладно. Не жалко. Дрянь сигары. Но чего ради, спрашивается, он тогда донес на штурмфюрера Фрайберга? Священный долг? Да какой там долг! Вот он – его долг! Горит синим пламенем. Сто тридцать тысяч марок, если все вместе посчитать. Еще один такой пожар, несколько бомб в доходный дом Йозефа Бланка, парочку в его сад, еще парочку в его виллу – а это может случиться хоть завтра! – и он окажется на самом дне, там, откуда с таким трудом выбирался. И даже хуже! Ведь он теперь старше! Он уже не тот! Вот оно как… И все это вдруг нахлынуло на него бесшумно, нечто, что давно уже его подстерегало, жмясь по углам, просто он это отпугивал, гнал, не допуская до себя, покуда его личная собственность была в неприкосновенности, – сомнения, страхи, которые еще больший страх постоянно как бы держал на прицеле, – а теперь они вдруг вырвались из своих клеток и грозно смотрели на него, они гнездились в развалинах табачной лавчонки, чертями скакали по руинам здания «Меллернской газеты», они строили ему рожи, а их когтистые лапки жадно тянулись к его будущему. Толстый красный загривок Нойбауэра покрылся испариной, в испуге он попятился, и на миг у него даже в глазах помутилось оттого, что он вдруг понял, хотя все еще не решался себе признаться: эту войну уже не выиграть.
– Нет, – заговорил он вслух, бессвязно и громко. – Нет, нет, что-то должно… вождь… чудо… несмотря ни на что… обязательно!
И только после этого огляделся. Вокруг никого. Даже пожар погасить некому.
